Читаем От отца полностью

Павел Троцкевич вырос в детдоме, куда он попал в возрасте шести лет после очередной пьяной ссоры матери с отчимом. Дядя Костя был человек незлой, сожительницу не бил, умело чинил мебель и мастерски белил потолки, вкусно готовил борщ по-украински и картошку на свином сале, к пасынку относился хорошо и смешно называл его волосатой мышью или небритым хомяком, но когда водка затопляла в нем все человеческое, становился страшным. Того, как он разбил пустую бутылку о голову тощего неухоженного пацана, а потом выкинул его со второго этажа, дядя Костя не помнил. Перепуганного ребенка отвезли в больницу с сотрясением мозга и переломами руки и ноги, мать, веселую и озабоченную алкоголичку, лишили родительских прав, а дядю Костю отправили в тюрьму на два года.

В детдоме было плохо, но относительно безопасно, если считаться с местными порядками. Мать приехала к нему два раза, один раз привезла яблок, второй раз заявилась с бутылкой портвейна и попросила принести закуски из столовой. Через два года из тюрьмы вышел дядя Костя и в первый же вечер ее зарезал. Больше родственников у Паши не было, бежать некуда, надеяться не на кого. Он, к неудовольствию других детдомовцев, которые подкарауливали в темных углах, били, оттягивали ему дряблую резинку на рваных трусах, выливали туда воду, вопя потом на весь коридор: «Засыкашка, засыкашка!», начал учиться, зло и остервенело, по возможности отражая нападки таких же, как он, брошенных детей. Таких же, да не таких! Паше часто приходилось отбрыкиваться от пока еще одерживавшей верх детдомовской шушвали (как называл дворовых драчливых пацанов дядя Костя), и он начал задумываться, чем один человек, попавший в какую-то ситуацию, отличается от другого. Умением делать правильные выводы. И он, Пашка-засыкашка, эти выводы сделал!

Окончив школу и политехнический институт, Троцкевич по распределению пришел работать на аппаратурно-механический завод, влился в цеховую жизнь, играл в домино со старыми работягами, ходил с мужиками в курилку, время от времени щупал наладчицу из пятого цеха, но наладчица неожиданно вышла замуж за летчика. Троцкевич с горя женился на кассирше из заводской столовой, дослужился до мастера, потом до главного специалиста и, наконец, до начальника бригады. Павел Евгеньевич считал, что во всем должен быть раз и навсегда заведенный порядок, правила устанавливаются, чтобы их выполнять, здоровая конкуренция позволяет человеку добиваться поставленных целей, с детьми и женщинами бесполезно разговаривать, им надо давать указания. Только вот последнее к его жизни отношения имело мало. Несколько раз пойманная на месте бурного левака кассирша, несмотря на угрозы придушить ее вместе с опарышем, выждала предусмотренный природой срок и родила Антона, поклявшись мужу на новой мебели, что это его ребенок, – и не соврала. Но Троцкевич был не из тех, кого можно за чуб водить, как теленка, он четко понял, что женщины с самого начала повернулись к нему не той стороной, и развернуть их вспять, как реки, видимо, уже не получится. А поскольку во всем нужен порядок, кто-то должен за это ответить.

Первая попытка взбунтоваться была предпринята Антоном в детском саду. Ему очень нравилась песня «Пора-пора-порадуемся на своем веку…» и не нравилось засыпать одному в темной комнате. Он посильнее прижал к себе лопоухого мягкого зайца, которого мама тайком от отца давала ему с собой в кровать, и запел смешным детским басом, немного подражая Боярскому. В комнату зашел отец и резко включил свет. Зайца отобрали, а над кроватью появился листок с первым правилом, которое Антон еще не мог прочесть: «В постели не петь». К восьмому классу список правил вырос до пятидесяти пунктов. При несоблюдении одного из них Антон должен был переписать все пятьдесят и предъявить Павлу Евгеньевичу оба списка. Старый список шел в мусорную корзину, а новый вешался над кроватью. Когда в восьмом классе Антон на неделю исчез из дома и позже школьный психолог напрямую спросила про насилие со стороны отца, Антон растерялся и промолчал. Павел Евгеньевич, конечно, срывался иногда, мог дать подзатыльник, грубо ткнуть кулаком в спину. Но можно ли считать это насилием? К тому же самым обидным было все-таки не это.

Рисовать Антон любил всегда. Когда в детском саду воспитательница ставила перед ним грязноватый пластиковый стакан с цветными карандашами и выдавала плотный белый лист бумаги, он смешно хмурился, проверял каждый грифельный заостренный кончик, пытаясь расшатать его пальцем, и если грифель вдруг вываливался, просил точилку, крутил в ней карандаш до появления кружевной деревянной трухи, опять пробовал кончик и только потом начинал рисовать. Получалось хорошо. Собаки были собаками, лошади лошадьми, у кораблей имелись мачты, паруса и палубы, у людей были руки и ноги пропорциональной длины. Даже стоявшее дальше другого дерево было меньше по размеру и располагалось чуть выше у основания, чем предыдущее.