Читаем От дворца до острога полностью

Огромная масса рабочих, преимущественно портовых грузчиков и бурлаков, состояла из босяков, беспаспортных бродяг. Хотя беспаспортный подлежал высылке по этапу к месту жительства или ссылке на жительство в Сибирь, нуждавшиеся в рабочих руках предприниматели всячески укрывали их от полиции или просто подкупали ее, чтобы она не совалась к рабочим. Зато такие рабочие и были абсолютно бесправны: их в любой момент можно было обсчитать, выгнать или выдать полиции. А это было чревато неприятными последствиями: босяки не только не имели «вида на жительство», то есть были беглыми, но частенько имели и более серьезные счеты с законом: почти сплошь это были воры, разумеется по мелочам, если что-нибудь плохо лежало, но нередко и грабители и даже убийцы. Поэтому за каторжную работу и удовлетворялись они копеечной поденной платой, которая тут же и пропивалась или проигрывалась. В опорках на босу ногу, в бесформенных лохмотьях, грязные и испитые, они беспрерывной цепочкой по гнущимся сходням несли на спине в бездонные барки или с барок в огромные амбары 5 – 8-пудовые кули с хлебом и солью, полосовое железо, пиленый лес, катали бочки со смолой и дегтем. Разумеется, ни о какой охране труда и технике безопасности и речи быть не могло, и несчастные случаи вроде падения с грузом с высоких сходней были повседневными явлениями; а если и убережет Бог крючника-галаха от нечаянной гибели, все равно ждала его смерть от грыжи, горячки, холода, водки или ножа случайного товарища где-либо под забором. Лето было для этих золоторотцев (ироническое название, по аналогии с ротой дворцовых гренадер, носивших мундиры, сплошь расшитые на груди золотыми галунами) благодатным временем, летом босяк был сыт и пьян. Но зимой, когда не было работы и не было крыши над головой, наступало полное горе; поэтому этих несчастных звали еще зимогорами: зимами они горе мыкали. На ярмарках, пристанях и в портах собирались они многими тысячами, а потому эти места почитались среди законопослушной публики опасными. Такие ярмарки, как Нижегородская, отличались не только многомиллионными оборотами товаров, но и купеческим разгулом, пьянством и развратом, собирая со всей России огромные массы темного люда – от карточных шулеров и проституток всех мастей до мазуриков и грабителей, и среди бесчисленных амбаров и бунтов товара не только ночью, но и днем немудрено было лишиться и денег, и даже самой жизни.

На буянах (искусственных островах на сваях для складирования товаров) и пристанях работали и профессиональные рабочие, имевшие некоторую квалификацию и специальные приспособления. Это были крючники, подцеплявшие многопудовые кули и тюки острыми стальными, изогнутыми, как серп, крюками; катали, бегом катавшие по узким доскам тачки с насыпным грузом, и носали, или носаки, переносившие на плече длинномерные грузы – доски, брусья и полосовое железо; чтобы не сбить плечо, на нем они носили мягкую кожаную подушку. Шли сюда городские мещане, обитатели пригородных слобод, подгородные крестьяне, более обеспеченные и жившие по домам, то есть не столь зависимые от хозяев и лучше оплачивавшиеся. В Петербург в 1912 г. по Неве поступило 276 млн пудов грузов и отправлено было 6 млн пудов; около 130 млн пудов пришло морем и около 90 млн было отправлено. Кто-то же все это выгрузил и нагрузил? Подъемные краны? Не смешите… «Впоследствии… я сам наблюдал, считал, соображал и пересчитывал, и убедился, что самый слабосильный грузчик перетаскивал на своей спине столько товаров (по весу), сколько за день не перевезет и лошадь. Видал я неоднократно, как переносит грузчик тяжесть в 20–35 пудов: пристанские мостки под ним гнутся, все жилы у него наливаются кровью, и он не идет, а передвигает ноги. С такой ношей приходилось пройти 15–20 и более саженей» (59; 223).

Обычно в устьях сплавных рек при портах были и лесопильные «заводы», собиравшие не только крестьян-оброчников, но и местное население. Такой «завод» представлял просто ряды высоких, выше человеческого роста, прочных козел либо такой же глубины ямы. На козлы или край ямы укладывалось бревно, один пильщик стоял наверху, поднимая пилу, а другой, внизу, тянул пилу на себя, давая ей рабочий ход. Сделав глубокий пропил, легонько вбивали в него клин, чтобы не зажималась пила, и, периодически передвигая бревно, продолжали пилить: доска за доской, бревно за бревном, целый световой день. Среди пильщиков ходила шутка, что если бы подмышки были чугунные – давно бы стерлись.