Читаем ОТ/ЧЁТ полностью

На первый взгляд между воскресением и бессмертием существует принципиальное тождество в том, что и то и другое означает победу над смертью, ее преодоление. Но при ближайшем рассмотрении выясняется, что бессмертие и воскресение не тождественны друг другу и, более того, почти противоположны. Дело в том, что воскресение, рассматриваемое как поворот от смерти к жизни, предусматривает возвращение в то же тело. Бессмертие как раз предполагает отказ от данного тела, которое бессмертным быть не может по определению.

Не так давно я уже упоминал индоиранские представления о бессмертии, для которого праведникам необходим лишь скелет, а тело будет обязательно новым, нетленным. В других восточных религиях, принципиально отличных от распространенных в Средиземноморье тем, что они ориентированы именно на бессмертие личности при смертном теле, понятие воскресения отсутствует. В одной из самых главных книг индуизма, «Бхагавадгите», Кришна, аватара бога Вишну, поучает главного героя Арджуну:

Смерть тела здесь — лишь завершение одного из циклов жизни, и поскольку вслед за ним начинается новый цикл, воскресение не нужно и невозможно.

Еще восточнее, в Китае, при формировании религии даосизма (IV–III века до Рождества Христова) задача продления жизни была переформулирована следующим образом: «Преисполненные жизнью люди вверху постигают принципы Неба, внизу созерцают нормы земли. Наделенные способностями непременно станут одухотворяться, совершенствуясь в искусстве продления жизни. Поэтому они смогут достичь освобождения от своей телесной формы» («Ши Вэнь», «Десять вопросов»).

«Освободившиеся от трупа» (ши дзе сянь) в даосизме достигают лишь первой стадии просветления. Таковым даосам представлялся Иисус, когда они узнали о его жизни, смерти и воскресении от христианских проповедников. Выше в иерархии стоят «земные бессмертные» (ди сянь), живущие в пещерах «славных гор», а еще выше — «небесные бессмертные» (тянь сянь), вознесенные в астральные миры. Никому из них прежнее тело не нужно. Нет нужды и в воскресении. В китайском буддизме души умерших попадают в царство Диюй, после чего те, кто творил только добро, рождаются в образе князей, полководцев, сановников, менее добродетельные — ученых, ремесленников и земледельцев, далее, по нисходящей — вдовцов, сирот, бездетных, животных, птиц, насекомых или пресмыкающихся. Души грешников должны пройти через одно из десяти судилищ, чтобы получить право родиться вновь, души самоубийц могут возродиться, только завладев чужим телом.

А как у славян? Здесь как раз невозможно бессмертие (ведь даже Кощей Бессмертный лишь спрятал свою смерть, но не избавился от нее), но вполне достижимо воскресение, если вовремя использовать живую воду, обмануть смерть или заключить с ней временный договор. Например, отдать ей кого-то вместо себя: в былине о Михайле Потоке и его жене Марье Моревне это описано следующим образом:

Сочетание отчества Моревна (мор, mors — общеиндоевропейский корень, обозначающий смерть) и образа лебеди ясно указывает на то, каким образом достигнуто земное бессмертие Марьи. Она уже мертва, но для того, чтобы продолжать жить, ей нужно регулярно отправлять смерти новую жертву — своего заместителя. Не зря он ставит условия Михайле Потоку перед свадьбой:

И когда это случается, а умирает (притворно) первой, конечно, Марья, Михайла отправляется с ней в могилу — домовину — с оружием и конем (а такой способ захоронения археологам хорошо известен), борется со змеей (смертью) и, победив ее, воскрешает Марью. Та же, понимая, что смерть навсегда победить нельзя, старается выполнить договор и убить своего мужа.

Возвратившись опять к миру Средиземноморья, мы обнаружим, что славянская модель взаимоотношений со смертью очень точно соответствует представлениям народов «мира воскресения», как можно было бы назвать этот хронотоп, отделив его от «мира бессмертия» — Индии, Китая и Дальнего Востока. Особенности этой модели лучше всего рассмотреть на примере двух шумеро-аккадских мифов — не менее древних, чем мифы о Всемирном потопе и Вавилонской башне.