Маленькая машина остановилась. Все выходят. Хлопают дверцы. Резкий звук разносится далеко — под деревьями царит тишина. Перед ними — огромный невиданный дом. Вырос до самого неба как крутая скала и светится гирляндами окон. Сотни, тысячи окон — не сосчитать! Задрав голову, дети замерли.

— Это наш дом, — говорит мать, — видите? — Она делает несколько шагов, оглядывается, ищет, возвращается. — Где же фургон с мебелью?

Дети не слышат, они считают окна снизу вверх. Стефан громко называет цифры:

— …семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать… Двадцать! — повторяет он, задрав голову.

Сабина и Стефан так долго смотрят вверх, что им кажется, будто дом начинает вращаться.

— Он кружится, — выкрикивает Сабина, — сейчас упадет! — Она топает ножками, хочет убежать.

Мать удерживает ее:

— Куда ты! Никто никуда не падает.

— Правда, куда ты? — говорит Стефан. — Гляди, какой он веселый! Сколько окон! Будто елка наряженная.

— Что-что? — спрашивает мать.

— Будто елка наряженная, — отвечает Стефан. — Это из-за окон, они же все светятся и все разные.

Мать внимательно, быть может впервые, смотрит на освещенный дом-башню и со смешком говорит:

— А ведь верно. Ты прав.

На самом деле совсем не время для таких разговоров. Где-то там наверху сидит папа и ждет. Надо скорей подняться и сказать ему: вот мы и приехали! И потом надо же найти этот пропавший фургон с мебелью! Нигде они его не обгоняли, и здесь его нет. Как же так?!

— Ничего я не понимаю, — говорит мать. — Ничего не понимаю. Надо подняться, и скорей. И пусть каждый возьмет с собой какую-нибудь вещь по силам — так мы и начнем разгружаться.

2

Уже целую неделю они в Берлине. Воскресенье. Стефан пишет письмо Тассо:

«Дорогой Тассо! Сегодня воскресенье, и я решил написать тебе письмо…»

Стефан сидит за новым лакированным столом — белым как снег. Стол стоит под самым окном, но Стефан не видит ничего, кроме неба: окно слишком высоко и широкое, во всю стену — три двадцать! Хочешь увидеть что-нибудь — надо вставать.

«Как у тебя там? — пишет он Тассо. — У меня все хорошо. Мебельный фургон только ночью приехал. Что тут было! Сказали, сломалось у них что-то, но отец говорит, они левую ездку сделали».

И еще Стефан пишет Тассо: «Мы живем здесь на четырнадцатом этаже. Всего в доме — двадцать, но четырнадцатый тоже очень высоко. Когда лифт не работает — пятнадцать минут поднимаешься. Я-то быстрей — минут семь-восемь, а хозяйки с сумками, те полчаса ползут. Вообще-то нам нравится.

У нас четыре комнаты, и всегда тепло. И днем и ночью — всегда тепло. И горячая вода! В ванную пойдешь, кран откроешь — и сразу горячая вода. Как тут бабушку и ее дом не вспомнить: маленькая такая колонка на кухне — и всё!»

Сидит Стефан и уже не пишет, смотрит на стену перед собой, вспоминает: на кухне у бабушки — колонка справа, слева — плита. Окошко летом зеленое. Летом зеленое, зимой — белое… бабушка закладывает дрова в печь, пахнет смолой, и огонь бубыхает под конфорками.

«Здесь все удобно очень, — пишет он Тассо. — С мусором, к примеру. Выходишь на площадку, там дырка с крышкой в стене. Крышку поднимешь — а под ней черная шахта. Внизу стоят контейнеры. Опрокинешь ведро, захлопнул крышку — и порядок».

И снова он сидит и не пишет. Встал, подошел к окну с двойными стеклами. Далеко внизу — черепичные крыши: и красные, и коричневые, и совсем черные… Должно быть, летчики их так видят. Белые облака застыли, чайки сюда поднимаются, кружат, кричат. Никогда бы он не подумал, что в большом городе чайки могут быть. Но теперь он видит их каждый день. Видит и реку, на которой они живут, вот она сверкает на солнце, ветер ее рябит, вон там внизу между домами, крышами, каменными набережными…

Река называется Шпрее — это все знают, и здесь у подножия огромного дома она особенно широка. Тут и сотне чаек места хватит, и лебедям, и уткам, и водяным курочкам — совсем как у бабушки.

Похоже, что чайки к нему уже привыкли: близко так парят мимо окна, так близко, что можно им в глотку заглянуть. Они хлеба просят, но он не идет на кухню за хлебом, и чайки в конце концов улетают. Небо без них опустело. Стефан сразу почувствовал — грустно ему.

Больше всего хочется к Тассо. И на речку, где плот под ивами. Там бы они и костер развели, плотвишек бы наловили. Солнышко на берегу бухты теплее греет. Сидели бы да рассказывали друг другу всякие истории…

Все-таки он пошел на кухню за хлебом для чаек. В большой комнате на диване — отец. Газета мерно поднимается и опускается — значит, спит. Как же быть? Кухню от большой комнаты отделяет тонкая перегородка — полированное дерево и стекло, оттуда все слышно, даже как дверца закрывается и замочек щелкает…

Стефан стоит и думает. Не хочет отца тревожить. Окно какое-то белесое — косые лучи солнца делают его таким.

Шуршит газета, упала на пол. Отец проснулся, щурится, зевает. Увидел Стефана, спрашивает:

— Ты что?

— А ты что? — отзывается Стефан. — Выспался?

— Так себе, — отвечает отец. Он лежит вытянувшись, вертит большими пальцами. При этом он смотрит на Стефана. — Что у тебя? — спрашивает.

Ничего ведь. Стефану и сказать нечего.