Пока она ждала, когда вода закипит, достала из сумочки фотографии, которые дал ей Баррали, несмотря на ее возражения. Но когда он сказал ей: «Пожалуйста, sa sposa[36], сделай это для меня», глядя на нее глазами брошенной дворняги, Мара не смогла отказать. Она разложила фотографии на столе и начала рассматривать их. Эти бедные девушки произвели на нее такое впечатление, что они приходили к ней во сне. Vijones malas, как назвала бы их бабушка, – зловещие кошмары. Мара когда-то что-то слышала об этих двух ритуальных убийствах, но никогда не придавала этому большого значения, тем более что в полиции начал ходить слух, что Баррали одержим этой историей и губит сам себя. Он так раздражал коллег и начальство, уговаривая их возобновить дела, что, дабы избавиться от него, его перевели на бумажную работу, заставив постареть раньше времени. Баррали приводили в качестве примера, которому не должны следовать новобранцы отдела убийств.

«Конечно, это странно», – подумала она, глядя на изображения.

– Мама? Все в порядке?

Как школьница, которую поймали за списыванием, Мара быстро спрятала фотографии.

– Зайка, ты что это? – спросила она, подходя к дочке.

– Я почувствовала, что тебя нет рядом, и испугалась… Что делаешь?

– Сейчас заварю ромашковый чай и снова лягу спать. Хочешь со мной?

– Я подумала, что ты опять начала курить.

Мара улыбнулась. «Мало того, что меня весь день окружают полицейские, теперь у меня еще и дома завелся мини-полицейский… Дочь меня со свету сживет, когда вырастет», – думала она.

– Нет, милая. Я же тебе обещала, что больше не буду курить, и так и делаю. Иди-ка сюда.

Мара прислонила дочь к своей груди и обняла, покрывая поцелуями. Пахло сном.

Из окна она смотрела на профиль Торре-дель-Элефанте и бастион, граничащий с Кастедду-э-сусу, районом Кастелло, в котором когда-то жила городская знать. Мара всегда мечтала жить там, смотреть на город с высоты, как королева. У ее бывшего мужа там был дом, и она переехала в него вскоре после свадьбы, исполнив свое детское желание. Однако после расставания ей пришлось оставить квартиру, чтобы больше его не видеть – и избежать риска вонзить пулю в его тело, – и она сняла этот маленький домик за старыми городскими стенами, обреченная видеть из окна то, что утратила.

«Лучше жить в шалаше, чем с этим ублюдком», – думала Мара, вспоминая о практикантке, которой было немного за двадцать – последней из длинной череды, как она позже обнаружила, – с которой он ей изменял. С того дня Мара поняла, почему всякий раз, когда ей случалось идти давать показания по какому-нибудь процессу или пересекать коридоры прокуратуры, все над ней смеялись или бросали сочувственные взгляды. Суды и дворцы правосудия – места наименее подходящие для секретов, и, видимо, ее бывший даже не удосуживался особо скрывать свои похождения, выставляя ее тем самым на всеобщее осмеяние.

«Сделай перерыв. Нет смысла копаться в этих унижениях», – заставила она себя, допивая чай.

Ромашковый чай не дал никакого эффекта. Оказавшись в постели, Мара ворочалась, как проклятая душа. Она продолжала видеть эти caras de bundos, эти демонические маски, недоумевая, почему трупы так и не были опознаны и в чем причина такого разрыва во времени между двумя убийствами.

Мара еще не знала, но получилось так, словно она перенесла переливание лимфы: теперь одержимость Баррали заразила и ее.

Глава 12

Верхняя Барбаджа

В деревнях внутренних районов Сардинии sa oghe de Deu[37], колокол, до сих пор отмечал основные этапы существования, фундаментальные вехи жизни жителей. Рождения, свадьбы, похороны, религиозные праздники… Это был своего рода голос общины, перезвоны которого все учились узнавать с детства, чтобы ориентироваться в жизни деревни.

Перед тем как отправиться на работу, Бастьяну Ладу припарковал внедорожник возле tzilleri. Когда он зашел внутрь, бармен, поприветствовав его, приготовил ему двойной кофе с добавлением граппы. В баре повисла глухая тишина. Еще до того, как взять в руки чашку, Бастьяну услышал su toccu de s’ispiru, похоронный звон.

Присутствующие начали переглядываться, и бармен на мгновение встретился с холодными глазами Ладу, который пил кофе в этой тишине, полной немых обвинений и бронзового плача колокола. Все, хотя и делали вид, что ничего не произошло, слышали о пожаре, который ночью превратил в пепел земли Чириаку, найденных мертвыми в результате очевидного убийства-самоубийства после ссоры.

Как только Бастьяну собрался достать бумажник, бармен отмахнулся.

– Нет, я настаиваю, – сказал горный Ладу, кладя несколько банкнот на липкую стойку. – Сегодня платят братья Чириаку. За всех.

Все в таверне торжественно закивали, присоединившись к хору: «Deus ti lu pachete»[38].

– Доброго дня! – пожелал Бастьяну, и по этим словам было отчетливо слышно, что он из Барбаджи.

– Доброго дня! – хором подхватили жители деревни.