Читаем Остров полностью

Я полистал книгу в поисках имени, закладки или пометки на полях, чего угодно, что могло бы навести на след владельца, но ничего не было. Всего день назад от такой находки у меня взорвался бы мозг. Она означала бы, что на острове есть поселенец, мистер Курц, капитан Немо. На самом деле книга, вполне вероятно, принадлежала кому-то из техников, устанавливавших тут повсюду камеры к нашему прибытию. Но все же она казалась чем-то более значимым, словно бы она могла принадлежать и давно умершему одиночке, жившему на этом острове. Книга выглядела старинной, может быть, и стоила немало, но главным образом меня порадовала возможность почитать что-то еще кроме Библии. Я предполагал, что меня ждут довольно-таки одинокие дни, пока телекомпания не положит конец съемкам.

Многие пьесы Шекспира были мне знакомы благодаря поездкам в Стратфорд-на-Эйвоне, но только одну я знал вдоль и поперек: «Бурю». Она входила в обязательную программу по английской литературе, и я написал примерно восемь конспектов для всех ленивых Единиц. И потому-то, что она была мне так хорошо знакома, я с нее и начал вечером чтение, порой даже вслух декламировал Уилсону, единственному моему зрителю. Монологи Просперо мне понравились. У меня с ним много оказалось общего. Он был королем на собственном безлюдном острове, у него была пещера, был посох и парочка старых книг. А еще у него были слуги на посылках. И он жаждал мести. Как Эдмон Дантес. Как я.

В пещере с Уилсоном я мог быть самим собой. Но каждый раз, когда я выходил из пещеры и оказывался по ту сторону водопада, я знал: за мной наблюдают. Я пытался, перемещаясь по острову, найти слепые пятна, но телевизионная команда хорошо поработала, готовя остров к нашему прибытию: нигде не спрячешься. Флора была права. Куда ни пойди — всюду следит по меньшей мере одна пара зеленых гонад, словно пара огромных глаз.

И все же я каждый вечер возвращался в Бикини-Боттом. Не мог не приходить. Меня прямо-таки раздирало желание знать, что происходит у ребят. Даже если клуб «Завтрак» разбился на пары, невыносимо было думать о том, что все они отлично дружат без меня. Снова изгойство — и самого худшего вида.

Я подглядывал за ними, прячась на краю леса. Видел, как они все, явно напоказ, «обустраивают» Бикини-Боттом. Чистой воды притворство — убежище не нуждалось ни в каких улучшениях, только заделать дыру в крыше, где был кусок обшивки с номером, который я забрал. Ничего они толком не делали — позировали перед камерами. Все старались представить себя в наилучшем виде. Бикини-Боттом превратился в декорации для сериала. Забавно, как клуб «Завтрак» менялся перед камерами. Парни все занялись мужскими делами, каждый норовил притащить бревно покрупнее, или они принимались рубить дрова. Девочки привели в порядок волосы, зубы, ногти. Себ трудился, обнаженный по пояс, Миранда надела Дивную юбку. Одна лишь Флора оставалась в точности такой, как всегда. Из всего клуба «Завтрак» она единственная либо забыла, что ее снимают в реалити-шоу, либо плевать на это хотела.

Но вот что непонятно: похоже, на пары они так и не разбились. Я-то думал, Миранда поспешит воссоединиться с Себом, их отношения вполне могли бы придать интерес теледраме. Но они словно избегали друг друга: Гил крутился рядом с Себом, а Миранда нет. Причем дело было не в мальчиках, уж точно не в Себе, он-то охорашивался, как павлин, и посылал все правильные сигналы. Но девочки не проявляли интерес. Что такое?

Однажды вечером я вернулся грустить в Белый дом. Растянулся на кровати, подложив руки под голову, надкусил последний лист-ракету. Уилсон поглядывал на меня из ниши. Листья-ракеты хорошо помогали сосредоточиться. Надо попросить Ральфа добыть еще.

— Почему ты решил, что не сумеешь победить? — спросил чей-то голос.

Я резко выпрямился и огляделся по сторонам. Кто-то подошел к двери? Заглядывает в хижину сверху? Никого, кроме Уилсона.

— Что ты сказал? — переспросил я.

— Почему ты решил, что не сумеешь победить? — повторил он.

— А с чего ты взял, что сумею? — спросил я, глядя в его бесстрастное угольно-черное лицо.

— Остров принадлежит тебе, — сказал он. — Вернись, — велел он. — Вернись к ним и на этот раз позволь им тебя увидеть.

Угольное лицо вдруг приобрело значимость — племенной тотем, символ власти.