Читаем Особый счет полностью

Во время следствия мне не раз предъявляли протоколы дознаний нашего замполита Зубенко. В первом из них он категорически отрицал все наветы. Во втором тоже. А вот в третьем, спустя три месяца после ареста, он «сознался». Выходило, что завербовал его я. И что в том заговоре состояли Дубовой, Савко и многие другие. Он согласился, так как я заявил, что всех несогласных будут расстреливать. Что ж? Товарищ дрогнул, не выдержал нажима ежовых рукавиц, хотя и шахтерский сын. Для моих следователей ничего не значило и то, что я находился в Гаграх как раз в то время, когда, согласно показаниям замполита, я должен был пребывать на работе в Харькове.

Прошло восемнадцать лет. В 1955 году следователь Парткомиссии ГлавПУ В. С. Соломин предъявил мне дело Зубенко. Оно меня потрясло. На суде, терроризированный, изможденный пытками и неслыханной ложью, торопясь покончить с мучениями, Зубенко и там признает себя виновным. Знает, что его ждет. Но... решает умереть с чистой совестью. Да, его вовлекли в заговор, но не Дубинский, а какой-то Дербинский... Вот это настоящий коммунист!

В один из октябрьских дней, когда вот-вот полетят крикливые стаи на юг и сразу же после этого нагрянет зима с ее настоящим снегом, к вечеру ожило небо над сонной тайгой.

Яркий вибрирующий свет, переходивший от ясно-серебристого до всех оттенков радуги, озарял мир. Всю ночь, до утренних звезд, продолжалось это величественное и таинственное полыхание сквозных световых полос. Очевидно, тысячу лет не было над таежным небом такого невероятного чуда.

В этот день эсэсовцы в Харькове, в противотанковом рву за тракторным заводом, зверски замучили многих и многих советских людей. И казалось, что это их чистые души трепетали  вместе со сказочными, светлыми лучами того необычного и тревожного северного сияния. Их души взывали к мести. С теми душами взывала к мести и душа моей матери.

ЧЕРНЫЙ ПАУК

Улегся запоров убийственный стук,

в углу кто глядит там? То черный паук.

Свидетель безгласный страданий и мук,

ты многое видел, хозяин-паук!

Куда же исчез ты? Ты спрятался вдруг,

где ж, где же ты бродишь, пройдоха-паук?

О муках ты бредишь и больш ни о чем,

на то и задуман ты, брат, пауком!

Кандер — моя пища, а лакомство — лук,

откушай со мною, обжора-паук.

Чу? Что? То седловку трубит Николюк...

Не нас ли он кличет, трусишка-паук?

Рысит вон уж всадник с походным вьюком,

там саквы набиты отборным овсом.

Буржуям на горе пожар мировой

раздуть чтобы пуще, мы шли в смертный бой.

Как братства дороги, как слава клинка,

«Гренадская волость» была нам близка.

Атаки, атаки, мы шли напролом,

чтоб мир воцарился на шаре земном...

Теперь из-за ябед, дешевок и сук

я тяжко страдаю, сосед мой паук.

За Родину нашу всю кровь я отдам,

Москва по старинке не верит слезам...

Затворы грохочут, затворы стук-стук,

чертовски ж обидно, обидно, паук.

Пустое все ныне, все тлен, суета —

злоба, оговоры, вся ложь, клевета!

Идут вон за мной уж, горланит замок,

и голос я слышу — он жесток и строг.

Прощай, мой товарищ, прощай, мой паук,

еще четверть часа — и замкнут мой круг...

Снеси, мой посланец, снеси поскорей

на волю поклоны мамаше моей.

Ее по мозолям натруженных рук

ты сразу приметишь, гонец мой, паук.

Ты сына узнаешь, он бабушкин внук,

пусть ленинцем будет, вникай же, паук!

Сестрицу-бедняжку, что в натиске вьюг

мне верность хранила, приветствуй, паук, 

Ну что же ты ждешь там? Для друга привет...

Да, много их было, но их уже нет...

Прощай же, товарищ, прощай, мой паук,

еще четверть часа — и замкнут мой круг!