А вот зато ученые мужи, что всегда при державном дворе подвизаются, те тотчас же конь… коньсильюм назначили. Порывались козу досмотреть и ее чудесные умения научно объяснить потомству в назидание.

Но не явилась коза на коньсильюм; рванула — и лопнули цепи, как нитки. Рыкнула — обмер от страха народ. А она:

— Проведите к царю! Пр-р-роведите!

Провели, убоявшись разора.

Коза в царский терем вступила, залезла с ногами на трон и глаголет:

— Дотоле буду добрая и тихая, доколе буду счастлива. Но если хоть что не по-моему выйдет, я такие несчастья накличу, что триста лет потом не расхлебаете! — и замолчала, сомкнула уста.

Царь — это вам не майор, у него власть бескрайняя. Стали Манефу цветною капустой кормить, стали в манефину честь ассамблеи давать и из пушек палить… Недовольна коза! Тогда учали ясновидицу в хвалебных одах возвеличивать, стали козий профиль на монетах и в печатях выбивать. Всюду только и слышно: Манефа, Манефа…

А соседский король под шумок то один, то другой городишко отхватит! А после, глядишь, и свои мужички рассупонились; оброки не платят и шапки перед царскими указами не думают ломать.

— Нам Манефа того не велит, — говорят и смеются.

На них, бунтовщиков, гусаров бы, уланов напустить, да нельзя! Что, если войско разбредется по губерниям и там, порядок наводя, задержится, а вредная коза немедленный парад затребует? Нет, тут хочешь не хочешь — терпи. Опечалился царь, облысел. Да только снявши голову, по волосам не плачут…

А он и не плакал, а в тронную залу пришел, бухнулся в ноги и чуть не запел:

— Матушка-свет, ясновидица! Радость ты наша! Кончилось твое прозябание в нашем нищем государствишке! Нынче тебя царь морской к себе в гости зовет, руку и сердце тебе предлагает! Будешь ты на острове Буяне проживать, будешь морскою капустою ластиться!

Задумалась коза, три дня не отвечала. Потом соизволила:

— Ладно!

Тотчас Манефе кораблик подали, коврами его, лентами убрали, бойких матросов в команду набрали. Правда, уши всем матросам наиглавнейшею державною печатью запечатали — это, мол, чтобы их манефины пророческие речи аж до самого Буяна не смутили.

И вот отчалила Манефа, в сине море удалилась. Просветлели людишки, держава свободно вздохнула. Все ждут, когда матросики вернутся и расскажут, где и как они Манефу утопили — был такой тайный указ.

Да вот не вернулся кораблик! И стало всем боязно: что, если Манефа коварство раскрыла, корабль утопила, а сама как ни в чем не бывало и впрямь у морского царя прижилась?..

И пошло с тех пор мореходство на убыль, и мы от прочих грамотных народов в этом ремесле и поотстали. После догнали, конечно, ибо стали про Манефу помаленьку забывать.

Вот только боязно — а ну как совсем забудем?

Сергей Булыга

КОННЫЙ ПЕШЕМУ ТОВАРИЩ

Был такой беглый солдат — Балазей. Нигде он гнезда не вил, а ходил по державе, народ веселил и сам над народом смеялся. Он на дуде играл — где на свадьбе, а где на поминках — и тем кормился. Он вообще на мир смотрел просто и ни во что не верил. Потому что, говорил, всякая вера хоть чего, хоть самую малость от человека, но требует. А раз Балазей ничего не имел, то и веровать ему было нельзя — отдавать-то нечего! Было у него, правда, ружьецо, но ружьецо дареное, от самого царя.

А дело вот как было. Будто вроде он, Балазей, словно как бы раньше с самим царем дружбу водил, а потом они рассорились — заморскую принцессу не поделили. Принцесса, она, как и всякая баба, никак выбор сделать не могла: и царь богат, и Балазей орел, и царь простак, и Балазей умен — кого тут предпочесть? Тогда они, как настоящие товарищи, принцессу на кон поставили, в картишки схлестнулись. Царь хоть и выиграл, да передернул — бубнового короля из колоды вытащил. Короли, они всегда царям приятели, так что все вроде бы и справедливо. Но Балазей обиделся, кричит:

— Стой! Положь!

Схватились, разодрали короля напополам. И это чистая правда: Балазей любому, кто желал, свою половину той карты показывал.

— Вот, — говорил, — это моя. А другую половинку у царя спросите.

Верили на слово.

Но и это не все. Царь больше играть не желает, хватает принцессу в охапку. А Балазей, осерчав, за ружье! Оно там на стене висело. Царь, увидев такое дело, сразу в крик:

— Ладно, бери, меняемся!

Балазей посмотрел, посмотрел… А и действительно, красивое ружье! Дуло черненое, курок золоченый, приклад из деревянной душистой породы и весь в рисуночках. А легкое, а емкое! И, как потом оказалось, центрального боя с алмазными кремнями. Принцесса же — сухая, конопатая, гундосит не по-нашему. Царь ее, кстати, и сам на третий год восвояси отправил. То ли дело ружье! С таким ружьем… Оно — не знаю, поверит ли кто, — на тридцать верст стреляло и без промаха.

Так что закинул Балазей дареное ружье за левое плечо и ушел со службы, от царя, от бывшего товарища. И двадцать… ну, десять лет это ружьецо каждый вечер его без единой осечки кормило. Сядет, расскажет, поверят — накормят. А не поверят — так вскочит, оскалится, клацнет курком.

— Геть! Геть! — кричит.