Ирка, опустив руки, обиженно посмотрела на деда и поплелась в дом. «Ира! Ирина! Стой, когда старшие с тобой разговаривают! Кому говорят, стой!» – твердил Николай. Но Ирка его не слушала. Она медленно поднималась по крыльцу, пока не ступила на последнюю ступень и не подняла глаза на яркую надпись: «Прихлопывайте дверью! Хозяин от этого просто в восторге!»

Дед стоял у кучи с только что сорванной травой и что-то бурчал себе под нос. Резкий хлопок дверьми заставил его обернуться. Он посмотрел в сторону двери и ничего не заметил: она, как и раньше, болталась после Ирки из стороны в сторону. «Вот паразитка»! – крикнул ещё раз дедо Коля и пошёл следом за ней. У крыльца что-то валялось. Дед наклонился, чтобы посмотреть на перевернувшуюся табличку, как услышал Иркин голос, который доносился из форточки: «Алё, мама! Ма-ма, забери меня домой! Когда ты уже приедешь? Дед только ругает меня!»

Дедо Коля выпрямился и почесал затылок: «Ругаюсь? Да я ж из любви только…» «Ирка-а! Иринушка! Сорванец! Эй, мой любимый сорванец! Ну чего же ты, – бросил он какую-то табличку, которую так и не успел прочитать, и вбежал в комнату к внучке. – Я же тебя люблю!»

– Любишь? – приподняв брови, спросила его Ирка. – А чего ж тогда всё время орёшь на меня?

– Да не ору я. Я и орать-то не умею вовсе. Мать сказала тебя приструнить, а то, мол, совсем от рук отбилась. Не уезжай… Нам же хорошо вместе… Вон у нас какая клубника вкусная. Красная. Спелая. А на крыльце как хорошо сидеть, когда ветерочек подует на личико, так и волосики у тебя разлетаются… А, воробьишко мой шаловливый? Оставайся! А речку свою как оставишь? Ирушка? – уговаривал внучку дед.

Тут Ирке взгрустнулось, и она вспомнила, как ходила купаться и загорать, как отдыхала на дедовской лодке… И вдруг её как током дёрнуло. Она выпучила глаза и отвела их в сторону.

– Что, Ирушка? Что опять-то не так? – заглядывал в глаза оробевшему ребёнку дед.

Девчонка вспомнила, как тонким, острым прутиком она совсем недавно выковыривала в не совсем засохшей краске маленькие светло-синие ручейки на корме деды – Колиной лодки и писала на ней разные слова.

– Чего молчишь-то? – не унимался дед.

Ирка подняла глаза и ссохшимися губами прошептала: «Про лодку вспомнила…»

– А чего про неё вспоминать зря? Я слова твои давно уже закрасил! – засмеялся дед.

– Как закрасил? – вырвалось у Ирки из уст.

– А так… – спокойным тоном произнёс её дед. – Думаешь, я почерка твоего не знаю? Ещё первые открытки твои помню: «Дедо, с днём ВАРЕНИЯ!» Он расплылся в улыбке и подошёл, чтобы обнять своего сорванца: «Ну что? Мир?» Ирка поправила сбившуюся чёлку, обтёрла влажные от холодного пота руки одну о другую и запрыгнула на деда. «Ну, прости меня, дедо. Прости… А окно-то на чердаке разбила, правда, не я…» – висела она на шее у любимого деда. «Да знаю, знаю… Это был Святой Дух», – рассмеялся во весь голос дед.

Юлька

Холодные хлопья снега падали на маленькое посиневшее кричащее личико и уже не таяли. «Уа-уа!» – отдавая последние силы, кричала Юлька. Завёрнутая в тоненькое одеяло, она лежала на скамейке возле автобусной остановки и уже даже не дрожала от холода. Её реснички заиндевели, курносый носик уже не мог раздувать малёхонькие ноздри, а осоловелые глазки еле пилькали, и с надеждой смотрели вверх, на летящий с неба снег, такой белый, пушистый и порхающий в воздухе. Шум большой компании всё отдалялся и отдалялся, звук гитарной струны уже не стучал по её недавно родившемуся мозгу. И только повязанное красной лентой одеялко напоминало о мамином тепле.

Лёд настыл на голубой скамейке, и, казалось, отодрать его никто и никогда не сможет. Острые бугорки из застывшей воды так и смотрели своими пиками вверх. Мимо них ходили прохожие, бегали посторонние и не-родные. Мимо них. И мимо Юльки. Она уже не кричала. Звать-то некого. Да и нечем. Нет сил. Выбилась. Малышка могла лишь тяжело дышать широко раскрытым ртом, из которого то и дело выходил тощенький парок. Стоял декабрь. Горячая лужа разлилась под Юлькой, и на секунду девчонка порозовела и даже немного улыбнулась. Подёрнулась в своём грязном коконе, обвитом красной ленточкой, и закрыла глаза. Туманное облако поднялось над ней, и сквозь него послышался звук милицейской сирены и еле знакомый голос бабки.

«Ой, ой»! – бежала она к маленькому свёртку, кряхтя и спотыкаясь. Толстая, обрюзгшая, и с запахом свежего перегара она тянула полные руки с грязными ногтями к Юльке: «Вот! Вот она!» «Точно? – переспрашивал суровый мужской голос. – Мы весь город уже объехали! Это точно ваша?» «Наша! Наша!» – радостно ликовала бабка. «Садитесь в машину, будем оформлять!» – послышалось из скрипящего рта милиционера. «Конечно-конечно», – соглашалась бабка, отдирая пристывшее Юлькино одеяло от скамейки. Она рванула так сильно, что кусочек ткани остался прибитым к той самой скамейке, на которой Юлька пролежала несколько часов и уже думала, что останется там навеки.

***