Читаем Осколки полностью

Ты не смогла справиться с чувством вины. Как жаль… Я должен был помочь тебе. Объяснить, что никто и никогда тебя не осуждал. Ни я, ни тот, что отдал свою жизнь в оплату твоей. Да, мало радости проводить Вечность в плену стального тела, и могу представить, как ты ненавидишь меч, в который заключена, потому что тепла плоть или холодна, она всегда будет тюрьмой для души. И мы боимся расстаться со своим телом, считая: как только превратимся в пепел, исчезнем навсегда. Но ведь на погребальном костре сгорает оболочка, уже лишенная содержимого. Скорлупа, из которой наконец-то вылупился и взлетел в высокое небо птенец…

Стены твоей тюрьмы прочнее моих. И у тебя есть преимущество: ты помнишь. Помнишь все, что происходило с тобой. Я могу только догадываться, как больно было тому, другому, видеть в твоих глазах презрение и ненависть. На меня ты смотрела уже иначе. Иногда смущаясь собственных чувств, иногда — злясь, что они не находят ответа в моем взгляде. Но чаще… Чаще ты смотрела на меня с нежностью и с опаской. Словно боялась не успеть оплатить долг. И никак не хотела понять, что вовсе ничего мне не должна.

Провожу ладонью по навершию рукояти, спускаюсь ниже, на прохладные кожаные витки. Все, что нужно, это вышвырнуть тебя за пределы «струн». Того, что внутри, хватит и мне, и Пустоте. В конце концов, если кто-то не умеет понимать прозрачные намеки…

— Тебе не поможет этот клинок, — осторожно заметил Глава Совета, больше желая верить в свои слова, чем веря в них на самом деле.

Поднимаю глаза.

— Думаешь?

— В твоих руках он просто меч, не самого лучшего качества, — продолжают уговаривать меня.

— Не самого лучшего? Ошибаешься. Дважды. Во-первых, это «она», а во-вторых, у нее есть, по меньшей мере, одно замечательное качество. Она не останавливается на полпути.

Темно-бирюзовые глаза сузились. Все, теперь я разозлил последнего из тех, кто стоял между миром и войной. Повоюем?

Но тишину, тревожно раскинувшую крылья над двором, нарушает спокойное и чуть скучное:

— Если противник не спешит обнажать оружие, не стоит его торопить. Возможно, он просто не хочет вас убивать.

Высокая жилистая фигура, обманчиво расслабленно прислонившаяся к древесному стволу. Костюм из грубо тканого шелка, с узелками на шероховатой поверхности. Резкие черты смуглого лица. Прищуренные, словно в попытке уберечься от палящих лучей солнца, глаза. Медно-рыжие волосы, заплетенные в косу, кончик которой касается верхушек самых высоких травинок. И еще одна травинка — в обветренных губах.

— Мастер! — В восклицании Главы Совета чувствуется невольная радость, словно к терпящим поражение войскам подоспело подкрепление. — Вы все же решили присоединиться к нам?

— Я решил взглянуть, — поправил эльф, имени которого я так и не узнал, хотя не один час провел в его обществе. Просто d’hess. Просто Учитель.

Он с явным сожалением покинул тень деревьев, выходя на залитый солнцем двор. «Струны», густо намотанные по периметру, не оказались препятствием для того, кто, как я считал, сведущ только в искусстве владения оружием: эльф прошел прямо через них, вроде бы, не отклоняясь ни на волосок ни вправо, ни влево, но по колыханию косы можно было предположить, что он не входил в контакт с Нитями заклинания, огибая их.

При нем не было клинка: ни прямого, ни изогнутого. Даже кинжала не было. Впрочем, отсутствие оружия не делало моего Учителя менее опасным, потому что лучший меч воина — душа, научившаяся повелевать телом.

Он остановился между мной и Главой Совета, на равном расстоянии. Скрестил сильные руки на груди. Позволил порыву невесть откуда взявшегося ветерка погладить скулу, с благодарностью принимая дар прохлады посреди жаркого дня. Помолчал, изучая взглядом кайрис.

— Если вы собрались заняться фехтованием, нужно было сразу сказать мне. Я бы с удовольствием посмотрел.

— На что, Мастер?

— На избиение младенцев.

Глава Совета ухмыльнулся, видимо, относя определение «младенец» на мой счет, но меднокосый эльф покачал головой:

— Жаль, что я не имел удовольствия быть твоим наставником, Эвали. Тогда ты бы знал, кому можно бросать вызов, а кого лучше обходить стороной. Далеко-далеко.

— Что ты хочешь этим сказать, Дийл?

— Только то, что сказал.

— Я же не учу тебя держать клинок? А ты полагаешь, что знаешь о моем деле больше меня самого? — Нахмурился золотоволосый, и стало ясно: они — ровесники. Возможно, даже старые и добрые друзья: просто соплеменнику подобного обращения не простил бы ни один из этих двоих.

— Твое дело — вести беседу. Мое — звенеть сталью. Помнится, к моему появлению переговоры уже завершились, зато сталь не преминула появиться. Так кому из нас принадлежит право первого голоса здесь и сейчас?

Глава Совета скривил губы, но в его недовольстве чувствовалась и капелька облегчения: всегда приятно, если тяжесть решения берет на себя кто-то другой. Мой Учитель понял это лучше меня и укоризненно фыркнул, но отказываться от уступленного главенства не стал. Хотя бы потому, что знал, кто из присутствующих — «младенец».

— Ты хочешь поднять этот клинок?