Бёмер, узнав о моем назначении временно исполняющим обязанности, не замедлил вскорости воспользоваться моей не слишком глубокой осведомленностью по поводу собственной ответственности. Произошло это, когда мы совершали обход вырытых в глубоких сугробах траншей, тянувшихся по направлению к кромке елового леса, в котором отдельно стоящие в пушистом снежном одеянии ели освещались ярким лунным светом, как на нарядных рождественских открытках. И это при том, что на календаре было уже 31 марта! Вдруг из лесу стремительными скачками вылетел большущий белый заяц! Не успел я опомниться, как он с поразительной ловкостью и скоростью скрылся, параллельно нашей траншее, среди деревьев. Бёмер сказал, что это несомненный признак того, что где-то не слишком далеко от нас в лесу находится русский патруль. Патрули эти, так же, впрочем, как и наши, не слишком горели желанием вступать с нами в бой, да и к тому же у нас был приказ не производить ни одного выстрела до тех пор, пока это не станет абсолютно необходимым. Однако в следующее мгновение из чащи выпрыгнули прямо на нас еще два зайца, и у меня сразу же промелькнула мысль о том, насколько монотонен наш рацион, основанный почти исключительно на конине.

— Каковы будут распоряжения командира батальона? — лукаво взглянув на меня, быстро спросил Бёмер.

— Стреляем! — воскликнул я, мгновенно приняв первое важное решение в качестве командира батальона.

Оба наших винтовочных выстрела раздались одновременно, и оба зайца, как-то на удивление синхронно кувыркнувшись в воздухе, плюхнулись в снег.

— А что же теперь с русским патрулем? — озабоченно спросил я.

— О, не волнуйтесь. Они вернутся обратно на свои позиции и доложат, что имели незначительную стычку с врагом в лесу, напугали его и теперь всю оставшуюся часть ночи все могут спать спокойно.

К тому времени, когда Ноак вернулся довольно поздно ночью, один из патрульных Бёмера уже доставил мне обоих зайцев; один из них весил шесть с половиной килограммов, другой — четыре ровно. Пока Ноак стряхивал снег со своих ботинок, я с самым безмятежным видом, на какой был способен, доложил:

— За время вашего отсутствия ничего особенного не произошло, герр гауптман. Подстрелены разве что два русских зайца без потерь с нашей стороны.

Поездка домой

Войдя на командный пункт во второй половине дня 11 апреля, Ноак молча и без всякого выражения на лице подал мне какую-то бумагу. Я взял ее у него чисто механически и, прежде чем взглянуть, что это такое, закончил писать строчку в составляемом мной медицинском докладе.

Отпускное свидетельство! Уже заполненное и подписанное. Отпуск домой! Мне! Начиная с завтрашнего дня! Я был поражен, ошеломлен и, уставившись на этот бланк, который держал обеими руками, стремительно перебирал в мыслях все, что может помешать мне за следующие двенадцать часов. Общее ухудшение положения — нет, за двенадцать часов вряд ли. Я могу быть убит — тоже маловероятно; а кроме того, я уж постараюсь не оказаться таковым. Могут убить врача какого-нибудь другого батальона, и меня пошлют на его замену — нет, пошлют другого врача. Русские могут захватить дорогу на Ржев или железнодорожное сообщение с Вязьмой — нет, у них уже не хватит на это наступательного потенциала. Тогда, получается, меня не может остановить ничто! Уже завтра я буду ехать в Германию, к Марте!

Глядя на выражение моего лица, Ноак разразился вдруг смехом, обнял меня за плечи и сказал:

— Вот видишь, Хайнц, армия все же не забыла о тебе.

Мы принялись, как двое сумасшедших, громко хохотать вместе, пока я не вспомнил, что у Ноака тоже имеются все возможные основания побывать в отпуске.

— Жаль, что ты не сможешь поехать вместе со мной, Эдгар, — сочувственно вздохнул я.

— Чепуха, дружище. Только обязательно поцелуй за меня Марту, а еще позвони моей жене и скажи ей, что я тоже скоро буду дома. Только, смотри, Хайнц, не забудь! Не забудешь? — закончил он уже вполне серьезно.

— Не беспокойся, Эдгар. Я скажу ей, чтобы к твоему приезду она приготовила соломенный тюфяк и раскрыла настежь все двери и окна вашего дома, чтобы тебе было достаточно холодно, чтобы спать по ночам.

— Надо будет не забыть захватить с собой еще пару вошек, чтобы было совсем уж привычно, по-домашнему…

— И побольше конского мяса…

— Скажи ей, чтобы напекла к моему приезду комиссарского хлеба…

Хлопая друг друга по спине, мы хохотали до слез, когда вдруг вошел еще ничего не знавший о моей новости Генрих.

— Генрих! С меня довольно этой проклятой России! Иди, пакуй мои чемоданы! — крикнул я ему.

Не двигаясь с места, Генрих смотрел на меня с недоверчивой улыбкой так, как если бы я вдруг спятил.

— Я получил отпуск, дуралей, — рассмеялся я. — Можешь начинать укладывать мои вещи.

На круглом лице Генриха расплылась широкая улыбка.

— Примите мои поздравления, герр ассистензарцт. Конечно, герр ассистензарцт, я сейчас же все упакую, — протараторил он, сияя от радости за меня.