– Он все же любит меня, но по-своему, – прошептала дочь. – Я не хочу, чтобы ты сердилась на него.

– Не переживай. Я выполню все, что нужно. – Нет, она не станет сердиться на Раймунда – она проклянет его, но Иоанне не будет об этом говорить. Пусть у нее все пройдет гладко на этом и без того ужасном пути.

– Скорее бы все закончилось! – вырвалось у Иоанны. – Ожидание – самое страшное страдание. И как я хотела бы увидеть мужа и сына один последний разочек.

– Я сообщу им, что ты думала о них. – Алиенора не понимала, как она смогла говорить в этот момент ровным голосом – ничего труднее ей не приходилось делать за всю долгую жизнь. – Не сомневайся.

Спустя два дня Иоанна, от потери крови бледная, как привидение, подставила свои чудесные рыжевато-каштановые волосы под ножницы. Ее коротко подстригли по монашескому уставу. Потом, облаченную в простую темную робу, отнесли в паланкине в Руанский собор, и там она стала монахиней в присутствии Хьюберта Уолтера, архиепископа Кентерберийского. Сентябрьское солнце светило через окна на усыпальницу ее старшего брата и на новую табличку над свинцовым ларцом, в котором хранилось забальзамированное сердце Ричарда. Обручальный перстень Иоанны сменило золотое кольцо невесты Христа, она дала обет и была принята в монашеский орден Фонтевро для вспоможения ее бессмертной душе.

Все было кончено. Алиенора надеялась – надеялась, когда уже не было никакой надежды, что повитухи и лекари ошибаются, что Иоанна чудом выживет, несмотря на кровотечение, и ребенок появится на свет живым. Но, держа в руках мертвую дочь, она должна была признать правду.

– Почему, Господи, почему? – обращала она к небу залитое слезами лицо. Почему она, морщинистая, немощная, старая, сжимает в костлявых руках прекрасную молодую женщину, которой жить бы еще и жить?

Алиенора прижалась лбом к холодному челу Иоанны. Простыни скрывали то, что с ней сделали после смерти: врачам пришлось взрезать ей живот, чтобы достать младенца. Это был маленький мальчик хорошего сложения. Повитуха утверждала, будто видела, как он дышит, и его наскоро окрестили Ричардом в честь дяди. Женщины омыли его, завернули в пеленки и положили под боком у матери. В комнате стоял тошнотворный запах крови, густой и тяжелый, несмотря на широко распахнутые в сентябрьское утро окна. Не так все должно было быть. Воображение Алиеноры закрывало невыносимую реальность иной картиной: она представляла, как Иоанна сидит в кровати и гордо демонстрирует розового новорожденного младенца у себя на руках. Слезы катились по щекам Алиеноры и терялись в морщинах, прорезанных ее собственными нелегкими годами.

После того как повитухи унесли пропитанные кровью полотенца и простыни, Алиенора взяла со стола небольшой костяной горшочек с умащением из розовой воды и стала втирать его в обмякшие пальцы и ладони Иоанны. Работая, она тихо напевала. Это была материнская песня, песня-утешение, которой Алиенора научилась от своей матери. Кто будет держать ее саму за руку, кто будет петь ей, когда приблизится смерть? Она родила десять детей, и восемь из них скончались раньше ее.

К Алиеноре подошла Рихенза, положила легкие ладони ей на плечи и постояла так мгновение, разделяя скорбь и желая утешить. Потом села напротив, взяла другую руку Иоанны и начала втирать в нее мазь так же, как и бабушка, и тоже запела. Где-то за болью, в уголке души таком крохотном, что и не отыщешь, Алиенора почувствовала искру тепла.

Глава 43

Дворец Пуатье,

зима 1199 года

Стоя посреди великолепного большого зала дворца Пуатье, Алиенора осматривала завершенное здание. Его заложили три десятилетия назад, когда Генрих был еще жив, а Иоанну исполнилось всего два года. Теперь аркадные стены завешены богатыми гобеленами и роскошными украшениями. Огромный канделябр, утыканный восковыми свечами, бросал свет на резные сундуки и скамьи, покрытые вышитыми подушками. В дальнем конце зала возвышался на помосте внушительный трон королевы, к нему по ступенькам взбегал красно-синий ковер. По обе стороны от трона сидели бронзовые леопарды. На их мордах навечно застыло царственное презрение. Эти фигуры когда-то принадлежали Генриху, потом их взял себе Ричард, и вот теперь они у нее.

Подножие помоста скрывали полотнища ткани, присыпанные золотистыми звездами; вокруг обеденных столов суетились слуги, накрывая их белыми скатертями и расставляя серебряные с позолотой лодочки, в которых лежали ложки и столовые ножи.

Алиенора обернулась к Иоанну – тот вошел в зал и, оглядываясь по сторонам, стягивал рукавицы.

– Большинство чаш и блюд было отправлено в Германию на оплату выкупа за Ричарда, – объяснила она. – Но постепенно я их возвращаю. – Она скривила губы. – Очень пригодились они Генриху.

Император умер от малярии в Мессине через три года после освобождения Ричарда, и все его амбиции превратились в могильный прах. Все в конце концов обращается в прах.