Читаем Осенний мост полностью

— Сейчас ночь, но никакого ветра нет, — сказала Сидзукэ. — Из долин поднимается дымка и плывет на восток, в сторону костров, и к океану. К утру она снова вернется к берегу уже в облике густого тумана. В час дракона, когда туман рассеется, я умру. — Она улыбнулась. — Конечно же, для вас это ничего не значит, поскольку вы уверены, что я уже мертва, и была мертва за пятьсот лет до вашего рождения.

— Я не вижу никаких костров, — сказал Киёри.

— Я знаю, что вы их не видите, — сказала Сидзукэ, — поскольку как я на самом деле не там, так и вы на самом деле не здесь.

Неожиданно быстрое движение — и прежде, чем Киёри сумел уклониться, женщина коснулась его. Он почувствовал не тепло ее руки, но…

— Холод, — произнесла она, завершая его мысль. — Не на коже, но глубоко внутри, в костях; не тот холод, что несет с собой северный ветер, а более пронзительный, словно предвестие беды.

— Да, — согласился князь. — А что чувствуете вы?

— То же самое, — сказала Сидзукэ. — Прислушайтесь. Что вы слышите?

— Ветер усиливается.

— Я слышу флейту, — сказала она. — Госпожа Аямэ играет «Незримую луну».

— Я знаю эту песню, — сказал князь. — Когда Гэндзи был маленьким, он часто ее играл.

— На что похожа эта мелодия?

Киёри вновь ощутил леденящий холод.

— На поднимающийся ветер.

— Да, — согласилась Сидзукэ. — На поднимающийся ветер.

В тусклом свете единственного светильника Сигеру преклонил колени перед алтарем. Ему оставался лишь один путь. Если бы он столько лет не был настолько поглощен своим честолюбием непобедимого воина, возможно, он заметил бы, что с его отцом что-то неладно. Возможно, ему не следовало так безоглядно отмахиваться от доходящих до него слухов. Теперь же было слишком поздно.

Сигеру зажег первую из ста восьми курительных палочек, которые ему следовало сжечь за время своего бдения. Сто восемь — число бедствий, что навлекает на себя человек. Сто восемь — число вечностей, которые он проведет в ста восьми преисподнях за преступления, которые он начал совершать этой ночью. К нынешнему моменту его отец уже мертв — отравлен желчью рыбы-луны, которую он, Сигеру, подбавил в его пищу. Когда церемония покаяния будет завершена, он отыщет свою жену и детей. После этого останется только его племянник, Гэндзи. Но вскоре предоставится возможность, и Гэндзи тоже умрет. Проклятие пророческого дара завершится. А с ним — неизбежное последствие — завершится и род Окумити.

Почтительно поклонившись, Сигеру поставил курительную палочку на погребальный алтарь своего отца.

— Я глубоко сожалею, отец. Пожалуйста, прости меня.

Он взял вторую палочку и повторил процедуру.

— Я глубоко сожалею, отец. Пожалуйста, прости меня.

Проклятие завершится. Должно завершиться.

— Я глубоко сожалею, отец. Пожалуйста, прости меня.

Будущее не предназначено для того, чтобы его знали. Когда же его познают, оно оборачивается против знающих и пожирает их.

— Я глубоко сожалею, отец. Пожалуйста, прости меня.

Он надеялся, что князь Киёри не страдал. Желчь рыбы-луны вызывает у жертвы перед смертью необычайно яркие видения. Быть может, князь в последний раз узрел себя в объятиях своей призрачной возлюбленной.

Сигеру зажег пятидесятую палочку. Дым благовоний начал заполнять маленький храм.

За его стенами поднимающийся ветер гнал облака к берегу. Луна, час назад полная и яркая, теперь скрылась и сделалась незримой для глаз.

Дворец «Тихий журавль» в Эдо.

Окумити-но-ками Гэндзи, следующий в линии наследования княжества Акаока, полулежал на полу, развалившись на свой обычный невоинственный манер; он опирался на локоть, в другой руке держал чашечку с сакэ, а на губах его играла легкая улыбка. Большая часть из присутствующей здесь дюжины гейш танцевали, пели или наигрывали веселые мелодии на кото и сямисенах. Одна гейша сидела рядом с Гэндзи, готовая наполнить ему чашечку сразу же, как только в том возникнет нужда.

Она сказала:

— Мой господин, почему вы перестали петь? Ведь вы, конечно же, знаете слова. «Настоятель и куртизанка» — одна из самых популярных песенок этого сезона.

Гэндзи рассмеялся и протянул гейше свою чашечку.

— Боюсь, в состязании между стремлением пить и стремлением петь пение всегда остается в проигрыше.

Он едва коснулся чашечки губами и опустил ее. Его манеры были манерами пьяного, и с этим не вязались лишь глаза, ясные и внимательные.