Читаем Осенний мост полностью

То, что она скучает по какому-то месту в Японии, уже само по себе указывало на то, как долго Эмилия пробыла вдали от Америки. Со времен ее отъезда прошло более шести лет, и почти столько же — с тех пор, как она последний раз думала о доме. Ей тогда было шестнадцать. Сейчас ей уже двадцать три, а чувствует она себя намного старше. За прошедшие годы она потеряла своего жениха, своего лучшего друга, и, — что, возможно, еще существеннее, — свои представления о должном. Знать, как правильно, и делать, как правильно — оказалось, что это две совершенно разные вещи. Чувства не настолько легко контролировать, как того требует логика. Эмилия влюбилась, хотя ей и не следовало этого делать.

Эмилия встала с постели. Кровать у нее была с четырьмя столбиками и пологом; Роберт Фаррингтон, военно-морской атташе при американском посольстве, заверил ее, что таков последний писк моды в Соединенных Штатах. Именно по его совету Эмилия и заказала такую кровать. Смущение, в которое ее повергало обсуждение столь интимного предмета меблировки с человеком, с которым они не были связаны родственными узами, было побеждено необходимостью. Ей просто больше не с кем было посоветоваться. Жены и дочери тех немногих американцев, что обосновались в Эдо, избегали ее общества. На этот раз не из-за ее красоты — или, точнее говоря, не в первую очередь из-за нее, — а из-за ее исключительно тесных взаимоотношений с азиатом. Как ей сказал лейтенант Фаррингтон, это вызвало целый скандал в посольских кругах.

— Но что в этом скандального? — спросила его Эмилия. — Я же христианка, миссионерка, я несу слово Христово, и для этого и пользуюсь покровительством князя Гэндзи. В наших отношениях нет ни капли недолжного.

— Это взгляд на проблему лишь с одной стороны.

— Прошу прощения, лейтенант Фаррингтон, — сказала Эмилия, напрягшись. — Я не понимаю, с какой еще стороны на нее можно глядеть.

— Ну пожалуйста! Мы же договорились, что вы для меня — Эмилия, а я для вас — Роберт. Лейтенант Фаррингтон — это звучит так отстраненно и так по-военному.

Они сидели в гостиной, выходящей в один из внутренних двориков дворца «Тихий журавль». Она была обставлена на западный манер, сперва — ради Эмилии, а затем — чтобы принимать здесь гостей-иностранцев.

— А разумно ли это, сэр? Не дам ли я тем самым пищу для нового скандала?

— Я ни на грош не верю этим слухам, — сказал Фаррингтон. — Но не можете же вы не признать, что обстоятельства делают подобные предположения неизбежными.

— Какие обстоятельства?

— Разве вы не видите?

Красивое лицо Роберта сделалось совсем мальчишеским, из-за одолевавшего его стремления все объяснить и из-за беспокойства.

Эмилии сделалось смешно, но она сдержалась. Хоть ее и подмывало рассмеяться, она все-таки взяла себя в руки.

— Нет, не вижу.

Роберт встал и прошел к двери, выходящей в сад. Он едва заметно прихрамывал. Роберт отрицал, что это было результатом какого-то несчастного случая, произошедшего во время войны. Однако же, посол сказал ей, что Роберт был ранен во время военных действий на Миссисипи, в ходе кампании, за время которой он не раз был поощрен за храбрость. Эмилию подкупала скромность Роберта. На самом деле, ее подкупало в нем многое, и не в последнюю очередь — то, что он способен был говорить по-английски. Возможно, именно этого Эмилии не хватало больше всего за годы ее жизни в Японии — звуков английской речи.

Дойдя до двери, Роберт повернулся к Эмилии. Очевидно, ему нужно было встать на некотором отдалении, чтобы сказать то, что он намеревался сказать. Лицо его по-прежнему было искажено.

— Вы — молодая незамужняя женщина, не находящаяся под защитой отца, мужа или брата, живете во дворце восточного деспота.

— Роберт, я не стала бы называть князя Гэндзи деспотом. Он — аристократ, вельможа, соответствующий скорее европейскому герцогу.

— Пожалуйста, дайте мне договорить, пока я набрался на это мужества. Как я уже сказал, вы — молодая женщина, и, более того — очень красивая молодая женщина. Одного этого уже хватило бы, чтобы в любых обстоятельствах порождать слухи. Но хуже того, этот «герцог», как вы его именуете, и с которым делите кров…

— Я не стала бы формулировать это подобным образом, — возразила Эмилия.

— …выделяется распутством даже среди их распутной знати. Ради Бога, Эмилия…

— Я вынуждена попросить вас не употреблять имя Господа всуе.

— Простите. Я забылся. Но, конечно же, теперь вы понимаете суть проблемы.

— Значит, для вас это выглядит так?

— Я знаю, что вы — женщина безупречной добродетели и непоколебимых моральных принципов. Меня заботит вовсе не ваше поведение. Меня куда больше страшат опасности, которые вам грозят в подобном месте. Отрезанная от мира, во власти человека, каждое слово которого — непреложный закон для его фанатиков-слуг, — здесь может случиться, что угодно, все, что угодно, и никто не сможет вам помочь.

Эмилия мягко улыбнулась.