Читаем Осенний мост полностью

Здесь никого не было. Раз она не может видеть призрак, значит, и призрак не может видеть ее. Ведь верно? А вдруг нет? Эмилию пробрал озноб. Как это ужасно, если за ней следят, а она не в состоянии даже увидеть следящего! Возможно, зря она вообще сюда пришла. Не такая уж это хорошая идея. Эмилия уже совсем было собралась уйти, как вдруг ей почудился какой-то звук на лестнице, быть может — слабое, далекое эхо шагов. Но чьих шагов? Или это был тихий стон ветра, несущегося к вершине башни. Но воздух за окнами неподвижен. Никакого ветра нет. А единственный способ попасть в башню или выбраться из нее — эта лестница.

Эмилия попятилась. Этого не может быть…

Этого и не было. В дверях появился Чарльз Смит.

— Надеюсь, я вас не побеспокоил? — спросил Смит.

— Вовсе нет, — отозвалась Эмилия, несколько более тепло, чем намеревалась. — Я очень рада вас видеть, Чарльз.

— Все готово. Мы можем выехать в любой момент.

— Все готово?

— Ну да. Для пикника.

— Ах, да!

— Если вы не в духе, мы можем перенести его на другой день.

— Нет-нет, что вы. Сегодня прекрасная погода для пикника.

Идея принадлежала самой Эмилии. Чарльз и Роберт так беспокоились из-за ее душевного состояния, что Эмилия решила, что просто обязана сделать что-нибудь, чтобы развеять их беспокойство. Но нужно было, чтобы они поверили, что это они делают для нее, а не наоборот, иначе никакого толку не будет. Потому она незаметно навела Чарльза на эту идею.

— Я сейчас, только соберусь быстренько.

Смит окинул взглядом ряды урн.

— Странное место для работы, даже для изучения древних свитков.

— Свитки действительно здесь, но сейчас я ими не занималась. Я пришла сюда в надежде, что меня озарит нужная мысль.

— Если нужные мысли скорее озаряют вас в присутствии праха земного, возможно, вы по натуре более склонны к монашеству, чем к браку.

— Я знаю, увы, что не способна на первое. И боюсь, что мне может не хватить необходимых качеств для другого.

— На самом деле, мало кто из людей воистину склонен к чисто духовной жизни — включая и тех, кто все-таки за нее берется. Один человек, обитавший некогда в монастыре на Монте-Кассино, рассказывал мне, что зависть и соперничество бушевали там даже сильнее, чем в его предыдущем месте обитания — а это был сам Рим.

— Как же вам посчастливилось встретиться с таким примечательным человеком?

— Я как раз находился в Гонолулу, когда он проезжал через Гавайи по пути в Кохинхину.

— Он ехал туда проповедником?

Смит улыбнулся и покачал головой.

— Нет. Наемником. Он сказал, что раз уж он оказался не в состоянии спасти свою душу в монастыре, то, быть может, сумеет помочь другим душам найти свой путь к Создателю.

Эмилия нахмурилась. С ее точки зрения, в этой истории не было ничего забавного.

— Это ужасная история, Чарльз. Надеюсь, вы никогда больше не станете пересказывать ее.

— Боюсь, все-таки придется, — отозвался Смит, состроив унылую мину. — Ведь она полностью правдива, и может оказаться для кого-нибудь благотворной.

Если у этой прекрасной женщины и имелся какой-то недостаток, так это ее ограниченное чувство юмора. Его же эта история забавляла, но Смит благоразумно предпочел этого не выказывать.

— Увы, я не могу отыскать в этой истории ничего душеполезного.

Теперь ее неодобрение сделалось особенно зримым. Румянец, окрасивший скулы и веки Эмилии, подчеркнул белизну ее безукоризненно гладкой кожи. Пульсация крови в этой почти просвечивающейся плоти внезапно вызвала у Смита приступ вожделения. В более варварскую или в менее чопорную эпоху он дал бы волю своим инстинктам, а предложение руки и сердца отложил бы до более удобного момента. Или, быть может, эти мысли посетили его лишь потому, что он недавно перечитывал свои любимые главы из «Заката и падения», те, в которых рассказывается о завоеваниях и подвигах Атиллы? Настолько же свободен был любой дикий гунн, и насколько же несвободен он сам, Смит, и все цивилизованные мужчины. Цивилизация подавила все их природные инстинкты и энергию. Современный идеал — рыцарственный джентльмен, а не варвар-гунн. Но иногда, когда он смотрел на невыносимую красоту Эмилии, еще более соблазнительную из-за ее невинности и каких бы то ни было намеренных провокаций, он от всей души сожалел об эпохе, месте и судьбе, которые обычно считал великим благом.

Видимо, под воздействием похотливых стремлений тела в глазах Смита вспыхнуло плотоядное выражение, и он не успел вовремя его прогнать: Эмилия подняла голову, и их взгляды встретились. Смит быстро заговорил, надеясь, что слова замаскируют его чувства:

— Вы не видите в этой истории ничего душеполезного просто потому, что вы в этом не нуждаетесь. «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные».

— Аминь, — отозвалась Эмилия, но во взгляде ее по-прежнему читалось сомнение.

Смит искренне понадеялся, что сомнение это относилось к предполагаемой полезности рассказанной истории, а не к выражению, которое она увидела на его лице.