— Уважать твои принципы? Но какие? Ведь ты все на свете готов променять на какие-то беспочвенные теории, на те чужие слова, которые ты так упрямо повторяешь. Ты уже вполне взрослый, Итале, и, разумеется, можешь мне не подчиниться, но до двадцати пяти лет своим наследством ты воспользоваться не сможешь. Я не дам тебе такого права. И благодари за это Всевышнего!

— Я бы никогда и не посмел им воспользоваться против твоей воли…

— Да плевать тебе на мою волю! И на свое наследство тоже плевать! Ты же готов повернуться спиной ко всему, что я нажил тяжким трудом! Но раз все это не твое и не ты его наживал, так нечего на него и плевать! — Это поистине был крик души.

Итале в отчаянии пролепетал:

— Но я же не… Я же вернусь, если буду тебе нужен…

— Ты мне нужен сейчас. Но если решил уйти, так уходи.

— Хорошо, я уйду. — Итале встал. — Ты, конечно, можешь ничего мне не давать, но не в силах отнять у меня верность родному дому и тебе, папа… Придет время, когда ты это поймешь…

— О да, время, конечно, придет! — Раскрытая книга Руссо полетела на пол, выпавший листок с оглавлением порхнул через всю комнату, точно испуганная птица. — Только я вряд ли до этого доживу! И ты, скорее всего, тоже!

Оба задыхались от гнева; каждый считал другого неправым; и оба чувствовали, что больше им нечего сказать друг Другу.

— Подумай обо всем как следует, — промолвил Гвиде сдавленным голосом, не глядя на Итале. — Возможно, больше нам с тобой объясняться не придется. А если ты все уже для себя решил, то чем скорее ты уедешь, тем лучше.

— Я уеду с почтовым дилижансом в пятницу.

Гвиде промолчал.

Итале поклонился и вышел из библиотеки.

На его серебряных часах было двадцать минут девятого. Они разговаривали всего несколько минут, а ему показалось — несколько часов.

— Это ты, Итале? — Мать, с которой он столкнулся у лестницы, смотрела на него удивленно. — А отец все еще в библиотеке?

— Да. — Он взлетел наверх и захлопнул за собой дверь. В его комнате царили синие сумерки; казалось, ее заполнила сама синева озерной глади; в этой теплой сказочной синеве обычные предметы казались расплывчатыми, точно колышимые водой водоросли, что растут у берегов озера Малафрена. Спокойствие этого неяркого, невесомого света приглушило и как бы вобрало в себя терзавшую Итале тоску; он почувствовал, что снова может свободно дышать. Но еще никогда в жизни не ощущал он такого одиночества и такой смертельной усталости.

Глава 5