Читаем Ориентализм полностью

В XIX и XX веках ориенталистские идеи принимали различные формы. Прежде всего в Европе существовала обширная, унаследованная от европейского прошлого, литература о Востоке. Отличительной чертой конца XVIII – начала XIX веков, периода, когда, как предполагается в этом исследовании, начался современный ориентализм, стал «восточный ренессанс», как его определил Эдгар Кинэ[196], [197]. Внезапно широкому кругу мыслителей, политиков и художников показалось, что возникло новое понимание Востока, простиравшегося от Китая до Средиземноморья. Это осознание было отчасти результатом недавно открытых восточных текстов, переведенных с таких языков, как санскрит, авестийский и арабский; но также оно было результатом новых отношений между Востоком и Западом. Для целей моего исследования поворотным моментом в отношениях Ближнего Востока и Европы стало наполеоновское вторжение в Египет в 1798 году, вторжение, которое во многих отношениях стало моделью подлинно научного присвоения одной культуры другой, очевидно, более сильной. Именно с оккупацией Египта Наполеоном между Востоком и Западом начались процессы, которые до сих пор определяют наши современные культурные и политические взгляды. И наполеоновская экспедиция, с ее великим коллективным памятником эрудиции, трудом «Описание Египта», предоставила сцену, или пространство, для ориентализма, поскольку Египет, а затем и другие исламские страны, рассматривался как живая провинция, лаборатория, театр эффективного западного знания о Востоке. К наполеоновской авантюре я вернусь чуть позже.

Вобрав в себя наполеоновский опыт, Восток как корпус западных знаний был модернизирован, и это вторая форма, в которой существовал ориентализм XIX–XX веков. С самого начала того периода, который я буду рассматривать, среди ориенталистов повсеместным было стремление сформулировать свои открытия, опыт и прозрения в соответствии с современными понятиями, привести представления о Востоке в соответствие с современными реалиями. Лингвистические исследования Ренаном семитских языков в 1848 году, например, были проделаны в стиле, который в значительной степени опирался на современную сравнительную грамматику, сравнительную анатомию и расовую теорию; они придавали его ориентализму престиж и – другая сторона медали – делали ориентализм более податливым, чем когда-либо, воздействию модных и весьма влиятельных течений западной мысли. Ориентализм испытал влияние империализма, позитивизма, утопизма, историзма, дарвинизма, расизма, фрейдизма, марксизма, шпенглеризма. Но ориентализм, как многие естественные и социальные науки, имел свои «парадигмы» исследований, свои собственные научные общества, свой собственный истеблишмент. В течение XIX века престиж этой области значительно возрос, как и репутация, и влияние таких институтов, как французское Азиатское общество, британское Королевское азиатское общество, Немецкое восточное общество и Американское восточное общество. С развитием этих объединений по всей Европе росло число профессиональных исследователей Востока; это, в свою очередь, привело к расширению доступных средств распространения ориентализма. Ориенталистская периодика, начиная с немецкого издания «Археология Востока» (1809), умножала как количество знаний, так и количество специальностей.

Однако лишь малая доля этой деятельности и очень малая часть этих учреждений процветала свободно, поскольку третья форма, в которой существовал ориентализм, накладывала на мысль о Востоке свои ограничения. Писатели того времени, обладавшие богатейшим воображением, такие как Флобер, Нерваль или Скотт, были ограничены в том, что они могли пережить или сказать о Востоке. Ибо ориентализм был, в конечном счете, политическим видением реальности, структура которого способствовала различению знакомого (Европа, Запад, «мы») и чуждого (Восток, ориентальное, «они»). Это видение в определенном смысле породило и затем служило двум задуманным таким образом мирам. Люди Востока жили в своем мире, «мы» – в своем. Видение и материальная реальность подпирали друг друга, поддерживая функционирование друг друга. Определенная свобода общения всегда была привилегией западного человека; поскольку его культура была более сильной, он мог проникать в великую Азиатскую загадку, как однажды ее назвал Дизраэли; он мог бороться с ней, он мог придать ей форму и смысл. Однако то, что, как мне кажется, ранее было упущено из виду, – это ограниченный вокабуляр этой привилегии и относительная ограниченность такого видения. Я считаю, что ориенталистская реальность одновременно антигуманна и устойчива. Ее масштабы, равно как и ее институты и ее всепроникающее влияние, сохраняются и по сей день.