Читаем Ориентализм полностью

1. Представление в образах популярной культуры и в социальных науках. Вот несколько примеров того, как сегодня чаще всего представляют арабов. Отметим, с какой легкостью «араб» приспосабливается к тем изменениям и той редукции, исключительно тенденциозного характера, которым его подвергают. Тема костюмированного приема по поводу десятилетия окончания Принстона в 1967 году была объявлена до начала июньской Шестидневной войны[985]. Мотив – описывать костюм было бы неправильно как чересчур наводящий на размышления – должен был быть арабским: халаты, головной убор, сандалии. Сразу после войны, когда арабский мотив стал синонимом неловкости, в программу приема были внесены изменения. Костюмы остались те же, что планировались изначально, но группа должна была пройти процессией с руками, поднятыми над головой в жесте полного поражения. Вот во что вылился арабский мотив: от едва намеченного стереотипа восседающего на верблюде кочевника – в одобряемую карикатуру, воплощение некомпетентности и поражения, – вот и весь отведенный арабам диапазон.

Однако вскоре после войны 1973 года[986] арабы вновь появились повсюду, и уже в гораздо более устрашающем виде. В карикатурах постоянно изображали арабского шейха на фоне закрытой бензоколонки. Причем эти арабы имели отчетливо «семитский» облик – нос крючком, ухмылка в усы: явные напоминания (для большинства несемитского населения), что в конечном счете «семиты» были причиной всех «наших» неприятностей – в данном случае перебоев с бензином. Переключение антисемитских предубеждений массового сознания с евреев на арабов произошло плавно, благо образ, по сути, был одним и тем же.

Итак, если араб и привлекает к себе внимание, то прежде всего как нечто отрицательное. В нем видят угрозу Израилю и всему западному образу жизни, или – взгляд с другой стороны на ту же тему – преодоленное препятствие при создании Государства Израиль в 1948 году. Если у такого араба и имеется какая-то история, это часть истории, которой его наделили (или у него отобрали, разница небольшая) в ориенталистской традиции или позднее в традиции сионистской. Палестину Ламартин и ранние сионисты считали безлюдной пустыней, ждущей своего расцвета. Тех же, кто ее населял, считали ни на что не способными, непоследовательными кочевниками, у которых нет никаких реальных прав на эту землю, а потому нет ни культурной, ни национальной реальности. Итак, араба теперь представляют как тень, которая выслеживает евреев. К этой тени – поскольку и арабы, и евреи являются восточными семитами – можно привязать любое из тех традиционных скрытых опасений, которые западный человек испытывал по отношению к человеку Востока. Образ еврея, бытовавший в Европе до нацизма, раздвоился: то, что мы имеем сейчас, – это еврейский герой, образ, созданный на основе воссозданного культа авантюриста-первопроходца-ориенталиста (вроде Бёртона, Лэйна, Ренана), и его крадущаяся, таинственно-зловещая тень – восточный араб. Лишенный всего, за исключением приписываемого ему ориенталистской полемикой прошлого, араб обречен на судьбу, которая связывает его по рукам и ногам и обрекает на периодически обрушивающиеся на него кары, чему Барбара Такман[987] дала теологическое наименование «грозного и стремительного меча Израиля».

Помимо своего антисионизма, араб – поставщик нефти. Это оказывается еще одной негативной характеристикой, поскольку все высказывания об арабской нефти сводятся к нефтяному эмбарго 1973–1974 годов (от которого выиграли прежде всего западные нефтяные компании и небольшой слой правящей арабской элиты), а само эмбарго – к идее полной моральной непригодности арабов владеть такими богатыми нефтяными запасами. Если без обычных эвфемизмов, то вопрос, который чаще всего задают: почему такие люди, как арабы, имеют право угрожать развитому (свободному, демократическому, моральному) миру? Частым ответом на этот вопрос выступает предложение направить к арабским нефтяным месторождениям морскую пехоту.