Читаем Ориентализм полностью

Прочее ортодоксальное сообщество живет в условиях того, что Массиньон называет soif ontologique – онтологической жажды. Бог является человеку в виде своего рода отсутствия, в виде отказа явить Себя, однако осознание правоверным мусульманином своей покорности воле Бога (исламу) порождает ревностные чувства к божественной трансцендентности и нетерпимость к любого рода идолопоклонству. Источник этих идей, по Массиньону, – «обрезанное сердце». Охваченное мусульманским свидетельским рвением, оно может, как в случаях с мистиками вроде аль-Халладжа, воспылать также божественной страстью или любовью к Богу. В любом случае божественное трансцендентальное единство (tawhid[944]) – это то, к чему должен стремиться и что должен снова и снова постигать праведный мусульманин, либо выступая его свидетелем, либо через мистическую любовь к Богу: всё это Массиньон описывает в сложном эссе, раскрывающем «интенцию» ислама[945]. Очевидно, что симпатии Массиньона – на стороне мистического течения в исламе, в одинаковой мере обусловленные его близостью темпераменту исследователя – набожного католика и разрушающим воздействием мистицизма на ортодоксальную веру. Массиньон рисует образ ислама как религии, постоянно проявляющейся в собственных отказах, запаздываниях (по отношению к другим авраамическим религиям), в сравнительно бесплодном ощущении мирской реальности, в мощных конструктах для защиты от «душевной суеты», подобных тем, что практиковал аль-Халладж и другие суфийские мистики, в его одиночестве как последней «восточной» из трех великих монотеистических религий[946].

Однако столь очевидно суровый взгляд на ислам с его «простыми постоянными»[947] (в особенности для такого блестящего мыслителя, как Массиньон) не влечет за собой никакой особой враждебности с его стороны. Когда читаешь Массиньона, постоянно упираешься в напоминания о необходимости комплексного прочтения – призывы, в абсолютной искренности которых нет нужды сомневаться. Он писал в 1951 году, что его вариант ориентализма – это «не жажда экзотики и не измена Европе, а стремление соотнести наши методы исследований и жизненные традиции древних цивилизаций»[948]. Примененный на практике к изучению арабских или исламских текстов, этот вариант ориентализма порождал совершенно ошеломительные интерпретации. Было бы непростительной глупостью не оценить настоящей гениальности и новизны ума Массиньона. В его определении ориентализма внимание привлекают два словосочетания: «наши методы исследований» и «жизненные традиции древних цивилизаций». Массиньон рассматривал свою деятельность как синтез двух резко противоположных величин, и здесь вызывает вопросы наличие асимметрии, причем не только между Европой и Востоком. Массиньон подразумевает, что суть различия между Востоком и Западом (East and West) – в различии между современностью и древней традицией. И действительно, в его работах на политическую и современную проблематику, где ограниченность метода Массиньона видна лучше всего, оппозиция «Восток – Запад» (East-West) проявляется наиболее своеобразно.

В своем видении столкновения Востока и Запада (East-West) он возлагал большую ответственность на Запад – за вторжение на Восток (East), за колониализм, за непрекращающиеся нападки на ислам. Массиньон был неутомимым защитником мусульманской цивилизации. Как свидетельствуют его многочисленные статьи и письма после 1948 года, он выступал в защиту палестинских беженцев, боролся за права арабов в Палестине, и мусульман, и христиан, против сионизма, против того, что, используя выражение Аббы Эвена[949], он язвительно называл израильским «буржуазным колониализмом»[950]. Однако в целом мысль Массиньона двигалась в русле общих представлений, согласно которым исламский Восток принадлежит древности, а Запад – современности. Как и Робертсон Смит, Массиньон считал, что восточный человек – это не человек современности, это семит. Эта редуцирующая категория оказала большое влияние на его мысль. Когда, например, в 1960 году он и его коллега по Коллеж де Франс Жак Берк[951] опубликовали в Esprit свою беседу об «арабах», то большая часть времени ушла на обсуждение того, действительно ли лучший способ рассмотрения проблемы современных арабов – просто объявить арабо-израильский конфликт проблемой семитов. Берк пытался осторожно возражать и подталкивать Массиньона к признанию того, что арабы, как и весь остальной мир, претерпели «антропологические изменения». Массиньон сразу пресек эти попытки[952]. В своем настойчивом стремлении понять и объяснить палестинский конфликт он, несмотря на свой глубочайший гуманизм, никогда не заходил дальше, чем описание этого конфликта как раздора между Исааком и Измаилом, или – когда шла речь о его неприязни к Израилю, – как напряженности в отношениях иудаизма и христианства. Когда сионисты захватили арабские города и поселения, прежде всего были оскорблены религиозные чувства Массиньона.