Читаем Опыты полностью

В больнице № 50 меня поместили почему-то во взрослое отделение, где я с большой приятностью провел три недели, наслаждаясь законным отдыхом и прекрасным самочувствием. Причем благодаря своей общительности и легкому характеру я вскоре сделался любимцем всего отделения, и мои новые друзья терпеливо и ненавязчиво приобщали меня к таким непременным атрибутам больничной жизни, каковыми являются мастерская игра в «козла» (замечу в скобках, что эта игра, подвергнутая стараниями отечественных сатириков и юмористов совершенно незаслуженному уничижению, в действительности представляет собой весьма сложный умственный процесс, который, не уступая тем же преферансу или шахматам в интеллектуальной изощренности, значительно превосходит их в динамизме и в эмоциональной насыщенности — во всяком случае эта игра по праву пользуется всенародной любовью, а снобистское презрение к ней только лишний раз доказывает ущербность снобизма как явления), целенаправленное ухаживанье за медсестрами и беганье в магазин за спиртным предметом для своих старших товарищей — в те времена мой юный возраст еще не служил препятствием для этого благородного дела. Словом, я был крайне огорчен, когда мой лечащий врач, который, кстати сказать, относился ко мне с глубоким пониманием и симпатией и не подвергал в этой связи абсолютно никакому лечению, как-то утром сказал мне: «Ну все, кучерявый! Хватит тебе здесь ошиваться. Завтра выпишу тебя на хрен, а то твоя мать меня уже совсем заколебала!»

Естественно, это пребывание в больнице было достаточно мимолетным и не могло оказать сколько-нибудь существенного влияния на мое духовное развитие, если не считать того, что, пообтершись в мужском обществе и будучи вообще болезненно восприимчивым к лексическим и стилистическим особенностям речи, я некоторое время испытывал довольно серьезные трудности в подборе слов при общении с учителями и родителями. Но именно тогда в моем сознании окончательно утвердилась мысль о том, что по-человечески отдохнуть от нашей собачьей жизни можно только в больнице. Разумеется, мне предстоял еще долгий путь, чтобы от этих незрелых и поверхностных суждений прийти к тем глубоким выводам и обобщениям, которые стали побудительным стимулом к написанию данного произведения, но, несомненно, крепкий фундамент для них был заложен уже в больнице № 50.

К сожалению, прошло еще долгих восемь лет, прежде чем я снова смог продолжить свои изыскания в этой области. Хотя, конечно, нельзя сказать, что за те годы у меня не было достойных поводов подвергнуться госпитализации. Скорей наоборот, именно на этом отрезке жизни меня особенно беспощадно преследовали всевозможные травмы и недуги. Я ломал себе (порознь) левую руку, левую ногу и три пальца все на той же левой ноге. Я насквозь протыкал ступню правой ноги 100-миллиметровым гвоздем. Я дважды (правда, без серьезных последствий) попадал под машину. Во время игры в хоккей мне чуть не выбили клюшкой левый глаз (с тех пор он видит только самую верхнюю строчку в таблице для проверки зрения), а во время игры в футбол я на довольно приличной скорости врезался головой в штангу. В Молдавии один пьяный дядя швырнул мне в голову весьма солидным булыжником и попал, а в одном из подмосковных пионерских лагерей я в процессе драки подушками вывалился с балкона второго этажа. В Восточной Сибири я отморозил пальцы обеих рук (речь шла даже об ампутации), а в Карелии подцепил жесточайший цистит, который и сейчас напоминает о себе в самые неподходящие моменты. Объевшись дома за праздничным столом, я едва не отдал Богу душу от, я извиняюсь, скопления газов, и бригада «скорой помощи» откачивала меня на протяжении двух часов, от описания чего я по эстетическим соображениям воздержусь. А половое созревание? Это по меньшей мере сомнительное приобретение тоже едва не стоило мне жизни, поскольку его побочным результатом был ужасный фурункулез, только чудом не перешедший в общее заражение крови (у меня выскочило единовременно несколько десятков фурункулов и карбункулов по всему телу, и меня в полубессознательном состоянии и с температурой 40 трижды возили не помню куда делать переливание крови). Не говоря уже о том, что эти злосчастные гормональные изменения необратимо и отнюдь не в лучшую сторону преобразили мое телосложение, которое с тех пор являет собой зрелище весьма далекое от античных образцов. А известный всей литературной Москве Большой Летний Понос 1972 года? Это о нем я писал в своем послании к уже упоминавшемуся астрологу человеческих душ В.А.Батмаеву: