Читаем Опус в красном полностью

Слова исчерпаны. Они отслужили свою злосчастную службу, и сейчас произойдёт непоправимое. Так и есть - Амброзия поворачивается спиной к остолбеневшему повесе, мимолётная манипуляция с бретельками и пышное платье начинает медленно сползать с её белого плеча... Она оборачивается к Раймонду, отнимает руки от груди...

Что-то не то. Она не бросается ему в объятия, а он не торопится отводить взгляд от её глаз. А напрасно. Но вот веко омывает глаз слезой, и теперь он видит всё. Зрительный нерв, обличителен как заправский прокурор, неумолимо доносит до сознания сенешаля бытие поражённой проказой груди возлюбленной, обильные метастазы, вгрызающиеся и необратимо уродующие плоть.

Реальность разоблачена, но требуется ли её разглашение?

б) Явление Христа народу

и досадная оговорка.

Бывает ли у отчаяния глубина? Очевидно, да, когда это происходит с кем-то там-то и там-то. Тогда её можно точно измерить объёмом пролитых слёз и впрыснутых в кровь гормонов. Можно даже посочувствовать, возомнив себя альтруистическим божеством, единственная забота которого - отдавать и как можно больше. А можно и обойтись анализом продаж носовых платков в разрезе по группам потребителей. Бесспорно одно - Бог есть Любовь, мы же этой любовью пользуемся. В таком случае - не есть ли наше неприятие этой любви, отталкивание её - такой же акт божественного светоиспускания, как и в примордиальном Творении? Или же, скажем, её выборочное приятие? Ведь если не воспринимаем мы, то значит дарим кому-то другому, это ли не есть хорошо? А вот и не есть, уважаемые собратья-товарищи. Раз дают - бери, а не то...

* * *

"Берейшит бара Элохим22:

Вначале создал Бог... Ещё бы!

Аристократом слов лихим

Взойдя в Ирийские23 трущобы.

Берейшит бара Элохим:

Вначале создал Бог...Так надо

Абонемент на карантин

Свежеразгаданной монады.

Берейшит бара Элохим:

Вначале создал Бог... Отныне

Его кровавый балдахин

Истреплется в мечтах о Сыне.

Берейшит бара Элохим:

Вначале создал Бог... Тревогу

Вселил вселенский Подхалим

И сам уподобился Богу".

* * *

Впрочем, о чём это я? Ах, да. Есть только свет и ничего кроме света. Об этом самое время вспомнить бы нашему Раймундо. Он и вспоминает, благо Амвросия уже упорхнула, распространяя за собой споры проказы, вместо ожидаемого благоухания. Удельная величина потрясения вполне делает достижимым любой свет. А уж тем более для столь подверженной стрессам, утончённой натуры. Кто бы мог подумать, что подлюка-реальность сделает-таки первое сокращение, разжижаясь и становясь прозрачнее. Взгляд более не замечает преград, видно становится бесконечно всё. И даже наворачивающиеся слёзы бессильны создать эффект линзы. Нет стен, земли, неба, океана. Вернее, все они может быть и есть, но где-то не здесь; есть для себя, внутри себя и не более. Взгляд проникает решительно внутрь всего, и видимая неприкрытая суть вещей щеголяет собственной невинностью. Собственно, и глаза к этому не имеют ни малейшего отношения. Воспринимает свет, а, как мы уже успели заметить, кроме света нет ровным счётом ничего - нечто другое, внутреннее и бесценное и даже, в какой-то степени, бессмертное. Если, конечно же, у бессмертия есть степени...

О, если бы вы знали, как изматывает меня этот свет! Ладно бы ещё облачение в голограмму Спасителя - терновый венец мне к лицу - но свет! А без него - никуда, так что, уж взявшись за гуж... Итак, Я в облике Спасителя явлен повесе, для усиления эффекта во многократно усиленном сиянии несметных полчищ раскалённых ламп. Я хорошо постарался, зная горячность сенешаля. Здесь надо бить наверняка, тут не отделаешься ехидным нашёптыванием в ушную раковину, как это сходило мне с рук в случае с тишайшими и скромнейшими пустынниками. Что поделаешь - предстоит в значительной мере открыться, не пренебрегая, однако, и конспирацией.

Я руковожу голограммой, процесс несложен, мимика и вовсе сведена к нулю - Спасителю не пристало строить гримасы. Лик спокоен и проницателен вот уж где пригодились давеча упомянутые хороводы херувимов. Мы с Раймундо зачарованно глядимся друг в друга, Я и Он, Влюблённый и Возлюбленный... Что-то странное происходит и во мне самом, кажется, будто бы сам оригинал воздействует на мои рычаги управления, не позволяя сотворить подлость и совершенный обман. Отчего-то на гипотетических ладонях начинают сочиться стигматы, видимо, кому-то недосуг было позаботиться о бинтах.

Удивительное дело, но ему первому возвращается дар речи (Мой мальчик, как я не разочаровался в тебе!):

- Вы ли это, Спаситель?! - вопиет израненное сознание сенешаля.

- Я, - совершенно справедливо замечаю Я, - Я - тот, кто любит тебя.

- Вы ли - та самая Любовь, что умерла на кресте, как об этом записано в книгах?

- Я, о, Возлюбленный!

Эгоизм надломлен, отверстые глазницы лика начинают сочиться миррой. Я забываюсь, делаю второе сокращение и... проговариваюсь: