Читаем Opus 2 полностью

– Гексаграмма, которую чертил Мэт. В доме Кейлуса. Через которую он собирался уволочь тебя в Межгранье. Её скопировали, прежде чем стереть. – По небывалому, невозможно бережному терпению в его голосе Ева поняла, какая степень охренения (никаких культурных эвфемизмов) сейчас читается в её глазах. – Мы с Лодом и Белой Ведьмой решили сотрудничать, чтобы изучать прорехи. Я предположил, что чертёж Мэта может оказаться полезным. На его основе мы вывели другой. Вплели руны, которыми Лод настраивал проход в этот мир, подобрали заклятие. Создали ритуал, что позволяет открыть прореху сюда. По собственному желанию. К конкретному объекту. Оставалась лишь одна загвоздка: основной принцип прохода на эту сторону остался в действии. Пройти может только тот, кто действительно хочет увидеть кого-то здесь, и только к нему. – Скинув с плеча холщовую сумку, Герберт бросил её на стол, по соседству с кристаллом. Дешёвое дерево отозвалось звяком, с каким стучат друг о дружку очень дорогие вещи из очень чистых драгметаллов. – Я собрался не сразу, на мне как-никак Ковен и Шейн. Нужно было найти надёжных заместителей и передать дела. Белая Ведьма поднатаскала меня в ваших языках, за иностранца должен сойти. Мне сделали что-то очень похожее на ваши документы. У меня с собой широкий ассортимент зелий и артефактов для ментальных манипуляций. Того, что можно обменять на ваши деньги, я прихватил в избытке. Эльен присматривает за замком и Мелком и передаёт привет в самых изысканных выражениях, которые можешь представить, ибо я сломаю язык, пытаясь пересказать все. Мирк присматривается к заморским принцессам и передаёт, что он тебя, конечно, любит, но не за то, что из-за тебя на его венценосную голову свалилась острая необходимость обеспечить династию новым наследником. Надеюсь, ответил на все твои «как», «откуда» и «почему».

Ева только чихнула: от корицы, ударившей в нос, когда она наконец вспомнила о такой досадной мелочи, как потребность дышать.

Герберт – почти не изменившийся, лишь волосы отпустивший чуть длиннее – небрежным движением вскинул руку, отбросив за спину тяжёлый плащ, так неуместно смотревшийся рядом со стульями из Икеи. Зажёг над ладонью язычок белого пламени, так неуместно смотревшийся рядом с электрической гирляндой.

Склонил голову набок, прислушиваясь к ощущениям.

Смяв пламя в руке, как ненужный чек, он поднёс ладонь к носу:

– Вот как. – След, который оставили на его пальцах кровавые капли, некромант разглядывал почти удовлетворённо. – Стало быть, магия здесь всё-таки есть. Только цену требует несравнимо большую.

Ева не знала, какими словами приветствуют возлюбленного из другого мира, шесть лет спустя объявившегося на твоей кухне в спальном районе Москвы. Но все слова, что следовало произнести, заменил один хриплый, почему-то оказавшийся самым важным вопрос:

– Ты… ты даже не знал, есть ли в этом мире магия?

– Откуда? Да это было и неважно. – Тонкие, почти музыкальные пальцы, расстегнув серебряную пряжку в виде цветка мака, аккуратно свернули плащ; перебросили его через спинку стула, оставив его владельца в штанах и почти цивильной рубашке. – Я идиот, что не сразу это понял. Но то, что ждёт меня здесь, куда важнее. Надеюсь, ждёт.

Ева ухватилась за столешницу, чтобы не упасть.

Магия. Цена. Головокружение…

Нет, то, что сейчас кружит ей голову и подкашивает ноги, точно не имело отношения к её экспериментам с сеансами ментальной связи. Вдруг оказавшимися не такими уж безответными.

– Я… у меня вроде как молодой человек, – зачем-то сказала она. – Был. До вчерашнего вечера.

– Я предполагал подобную возможность.

Его выдержкой можно было резать металл.

– И что бы ты делал, если бы сейчас он вышел из комнаты?

Улыбка, тенью заигравшая на губах Герберта, получилась очень тибелистой.

– Тебе бы это не понравилось. Но если бы ты сдержала своё обещание и была счастлива, вряд ли бы ты пыталась выйти со мной на связь.

…точно не безответными.

– Так ты слышал меня?

– Не слышал. Но мой кристалл светился. Тридцать шесть раз за два года.

Они стояли, разделённые тягучим молчанием и двумя метрами глянцевой бежевой плитки, на которой вспыхивали весенние отблески следующего залпа «хризантем».

– Я считал, – добавил Герберт.

– И, видимо, не снимал его.

– Никогда.

– И этого тебе хватило, чтобы… чтобы сделать… это?

Хрипотца так и не ушла из её голоса, когда Герберт наконец шагнул вперёд, стирая проклятые два метра, лежавшие между ними последней чертой.

Когда его ладони легли ей на плечи, Ева вдруг поняла: к тому, что в самом ближайшем будущем ей сулил его взгляд, хрипотца придётся только кстати.

– А как же доводы «мы разругаемся через год»? Твой восхитительный характер и мой невероятно кроткий нрав?

– Исключительно кроткий, – поправил он. – Люди меняются. Иногда даже к лучшему.

– Ты хоть подумал…

– Я в жизни так много думал, что немного устал.

– Ты…

– Помолчи, будь добра.

– Но…

Фейерверки за окном затрещали, заглушив её протестующее мычание, – очень быстро сделавшее диминуэндо, чтобы модулировать в не такое уж протестующее.