Читаем Опоздать на казнь полностью

— Понимаешь, ласточка, я честный шулер. Я игрок. Я катала. Меня все знают и мне прятать нечего. Питер — это мой город, и каждый тут дорого отдаст, чтобы со мной сыграть. Я на гастроли в Сочи не езжу. Я дома работаю. Но времена меняются. Я остался тем же, а вот время совсем другое стало. На другой мир мне было наплевать. С банками и бензоколонками я не связывался. Даже на казино мне было наплевать — не понимаю я этих муравейников. Игра не только денег, игра тишины и уюта требует. Мне на многое плевать было. Я делал свою игру и мне никто не мешал. Но пару лет назад все сломалось. Гастролеры приехали. Из Кёнига, Калининграда. И принялись город делить. Плохо делили. Все лакомое себе забирали. Весь картежный мир в двойное подполье ушел — и от ментов своих, питерских, и от людей чужих, пришлых. Но в подполье долго не просидишь. И недавно я крепко попал. Не в том месте и не с теми людьми играть сел. Много должен остался. Мне такой долг не отдать, старый уже стал, да и город уже не мой. И мне Бурцева, этого сучонку-фраерка заказали. Чтобы я свой долг на него перевел. Я сделал. Хотя я сразу видел, что денег у него таких тоже нет. Для себя я бы с ним не сел. Мы его за два месяца закатали. А потом мне эти «корабельщики» велели не деньгами с него брать, а осмий потребовать. Я потребовал. И все. Больше я об этой истории ни малейшего понятия не имею. Я умыл руки.

— Максим Анатольевич, а почему вы не явились позавчера на место встречи, где вам Бурцев должен был передать осмий?

— А он мне ничего и не был должен. Туда уже «корабельщики» должны были явиться. Я же говорю тебе, Леночка-ласточка, я умыл руки.

— Хорошо, но на ту встречу вообще никто не явился…

— Этого я уже знать не могу. — Аронов широко развел «умытыми руками».

— А какие у вас контакты с этими калининградцами?

— Никаких. Я их сам никогда не искал — они меня искали. А как Бурцева я дожал, так они и пропали. Я думал, что они дело сделали и наконец оставили в покое старого еврея.

— Вы знаете, что Бурцев убит?

Вот тут Максим Аронов испугался по-настоящему. Он побледнел.

— Как убит?! Кем?! Леночка, вы поверьте…

— Да верю я вам, Максим Анатольевич, только я думаю, что вам это небезынтересно. И вы должны сейчас нам помочь выйти на этих самых «корабельщиков». Для вашей же безопасности!

— Был бы рад! Рад был бы! Но у меня их — ни концов, ни якорей, честное слово! — и понизив голос до интимного шепота, Аронов добавил: — Только вам, Леночка, скажу, потом ото всего открещусь. Я узнавал. Так, обрывки, по старым каналам. Нет их в городе. Я думал, что они дело сделали да и свалили. Но еще слушок был, что опять власть менялась-делилась. Что на Питер новые хозяева целят. Я тогда этот слушок прoпустил, но вдруг вам и пригодится.

Лена спросила, и тоже шепотом:

— А что за слушок-то?

— Слушок такой, что калининградцы с чеченами столкнулись. Только не говорил я вам этого. Видит бог!

— Ну что, живой? — улыбнулся Гордееву Мяахэ.

— Да, спасибо вам!

— Ну и слава богу! Нам бы только еще одного подобного инцидента не хватало. — Николай Петрович продолжал счастливо улыбаться, что все так благополучно обернулось. И без жертв.

Гордеев сидел за тем же самым столом, что и сутки назад, кожей ощущая холод кондиционера. Казалось бы, незаметный агрегат, но какой полезный. Этой ночью он ощутил всю его необходимость сполна. Стоит только лишиться чего-то неизбежного, но важного — и вот, пожалуйста. Комары только покусали. Восточные медитации не спасают от последствий укусов северных мелких монстров.

— Куухолайнен Тоомас, вот гнида курляндская! — выругался Мяахэ, читая дело уголовника по кличке Таможня. — Давно сидит, уже полгода как. Тихий и незаметный, ни сопли от него, ни пряников. Сел именно за контрабанду, оттуда и кличка. Первый раз попался, ни нареканий, ничего. А вот ведь как дело обернулось…

— Хорошо, Максим Анатольевич! Допустим, этого вы мне не говорили. Ну а что касается Бурцева, то показания все же придется дать. Бурцев убит в Крестах, по факту его смерти возбуждено уголовное дело. И вы единственный, кто может пролить свет на происшедшее.

— Леночка, но как же я могу давать показания против себя самого? — всплеснул руками Аронов.

Лена Бирюкова и так понимала, что наглеет и перегибает палку. Во-первых, воспользовавшись именем неизвестного ей следователя Пендюрина («Нет чтобы с предыдущим его следователем проконсультироваться, может, и не пришлось бы тогда весь этот бал-маскарад в „Матросской тишине“ устраивать», — выругала Лена сама себя). Во-вторых, и правда, глупо было требовать, чтобы старый шулер давал показания о том, как он раскрутил Бурцева и вынудил того совершить кражу. Максим Аронов это ей так, в приватной беседе рассказал, к тому же она в его доме, и ее местонахождение никому неизвестно. Но отступать было некуда. Показания Аронова и правда были ценными, к тому же прорисовывались новые фигуранты — гастролеры из Калининграда, а выхода на них нет никакого. Лена решила давить не на сознательность — какая же сознательность может быть у картежника! — а на проблемы безопасности самого Максима Анатольевича.