Читаем Опосредованно полностью

Лена согласилась, что ощущения правда прекрасные. Это было что-то вроде чувства сопричастности со всем вокруг, с полным осознанием того, что вселенная необъятна в обе стороны: астрономически и квантмеханически, Лена стояла будто в центре всего этого мира и понимала, что она не одна такая, и от этого родства с людьми и предметами была у нее невероятная эйфория. Михаил предостерег ее, что эффект продлится несколько дней, что не стоит все это время счастливо улыбаться. Потом предложил, чтобы она теперь, после всего, была с ним на ты. Лена так не могла, даже «после всего». Для нее человек старше нее, будь то и бомж, казался выше настолько, что пересилить себя и тыкнуть ему она не могла. Если некоторые подруги переходили на ты с кондуктором, когда возникала проблема с проездным, или с продавщицей киоска возле института, если мелькнуло подозрение на обсчитывание, тыкали пресловутому бомжу в электричке, когда он просил мелочишку, Лена так не могла совсем.

— Да ну тебя, — Михаил вроде как обиделся. — То я смотрю, ты меня по имени вовсе не называешь. Подозреваю, что тебе и «Михаил» сказать трудно, тебе с именем-отчеством надо. Ты смотри, в учителя пойдешь, там будет много старших товарищей, многих такое отношение обижает.

— А многих наоборот.

— Меня Михаил Никитович зовут, если тебе так уж важно. Но это коряво как-то звучит, как по мне. Никогда такого не любил, но меня так почти никто и не звал. Так что мне почти так же будет неловко слышать это, как тебе меня по-простому звать. Такие неловкие отношения.

— Они и так не слишком ловки, — нашлась Лена.

— Ловки, как акробат, — возражал на это Михаил.

Говоря о ловкости их отношений, он явно преувеличил, потому что когда их знакомство выплыло наружу, что произошло довольно быстро, благодаря маминым и бабушкиным знакомым, которые обнаружили девицу и мужчинку встречающимися на улице, Лена получила такой нагоняй, какого не было у нее со времен начальной школы. Благодаря невниманию мамы и бабушки, то, что Михаил занимается стишками, как-то осталось ими не замечено, главное, что они не обнаружили, так это Лениных текстиков на страницах конспектов, когда перерывали ее комнату в поисках неизвестно каких улик. Ну что они могли отыскать, подозревая страшный разврат? Трусы он мог оставить, что ли, или один из шлепанцев — вот этого Лена не понимала. Бутылку водки? Пачку из-под сигарет «Опал»?

Основной родительский гнев исходил от бабушки и передавался сначала на маму, потом на Лену. «Я второй раз такое не переживу!» — утверждала бабушка. «Еще одна такая же!» — утверждала бабушка. Маме было что возразить бабушке, она и возражала, затем обращала свою ярость Лене: «Мама, ну какой еще второй раз! Мы с Виктором хотя бы ровесники были! Мне было уже двадцать четыре года, а эта ведь только-только восемнадцатилетие отметила, уже пошла шлындать! Да с кем! Это же уму непостижимо! Это же как должно зудеть в одном месте, чтобы на такое пойти!» Лене хватало ума не возражать, чтобы мама и бабушка не заподозрили ее в том, что она делала на самом деле. Свою досаду она не могла ни на кого обратить, находясь как бы в самом низу пищевой цепочки. Конечно, сбегано было в милицию, Лену тоже туда отвели, чтобы она написала заявление об изнасиловании. Лена отказалась писать и подписывать что-либо, члены семьи тут же, при участковом, обругали ее, чуть ли даже не побили ее там же, но подергать подергали и даже пару раз ущипнули. Участковый — такой же лысый и толстоватый человек, как Михаил, только младше, кажется знал, что связывало Лену и Михаила, но тоже особо распространяться не стал, а только смотрел на Лену внимательно, с грустью и, вроде, с благодарностью.