Читаем Опосредованно полностью

Лена заметила про себя, что в таких случаях обычно принято допытываться, чем болел человек, раз уж он упомянул о больнице. Когда бабушка разговаривала с подругами по телефону, так оно и было, правда бабушкины подруги и сама бабушка охотнее делились между собой рассказами о своих болячках, однако порой находили время и для легкого кокетства, что все пустяки, ну давление и давление, уже двадцать лет давление. Мама Ирины не стала утруждать свое любопытство, отец Ирины, было видно, не стал задавать вопросы, потому что и так все знал.

— Я зато подарки умею неожиданные делать, — гость пошуршал черным пакетом в руке.

— Книга — лучший подарок, — не без яда прокомментировала мама Ирины, когда гость, протиснувшись между женщинами, выложил на стол потрепанный томик болотного цвета. Буквы на старой обложке невозможно было разобрать, книга лежала от Лены достаточно далеко, но она все равно почувствовала запах сырости, бумаги и табачного дыма. Отец Ирины, лишь покосившись в сторону подарка, стал заметно веселее.

— Преимущество спонтанной коммуникации с различными маргиналами в других частях города, — сказал гость. — Первое издание.

Лена очень не любила людей, которые выражались вот так вот излишне замысловато и как бы умно, при этом напуская на себя вид юмористический, ей было видно, что люди эти не умны, не смешны, лишь замысловаты, да и то для себя самих, будто замысловатость носят всегда с собой, как зеркальце, в которое то и дело поглядывают, или принимаются пускать солнечного зайчика в глаза другим. Лена поймала себя на том, что уже сама смотрит на гостя, как остальные женщины за столом, и даже мысль промелькнула в виде эмоции, но будь мысль эта словами, то звучала бы так: «Да алкаш ты обычный, что же ты из себя корчишь-то?»

— И о дамах я не забыл, — пакет снова зашуршал, а на столе оказалась длинная прозрачная бутылка с жидкостью, чья зелень казалась и ядовитой, и нежной.

— Это что за бормотуха такая? — спросила мама Ирины, взяла бутылку за горлышко и стала, прищурившись, разглядывать этикетку.

— Стыдитесь, Ольга Сергевна, — деланно оскорбился гость, его продолжило корчить в спазмах игривости. — Это абсент, «безумие в бутылке», прерафаэлиты, импрессионисты, Париж, Дега.

— Ну какой Дега, Миша, тут семьдесят градусов, — вмешалась мама Ирины.

Последовал известный в таких случаях обмен репликами насчет того, что понижать градус не рекомендуется, а вот повышение такового ничем абсолютно не грозит, если осторожно. Буквально через час утомленные бабушка, мама Лены и мама Иры были разведены по домам. На саму Лену, которая из любопытства пригубила принесенного Михаилом напитка, абсент подействовал ободряюще, даже возбуждающе, внутренне она жаждала какой-то деятельности, но подниматься на ноги не хотела, поэтому единственное, что она придумала нахулиганить — это вытянуть из забытой мамой пачки «Балканской звезды» одну сигарету и попробовала покурить, благо зажигалку мама оставила тут же. Прибывший на место происшествия Олег даже слегка остолбенел.

— Я только пробую, — пояснила Лена.

— Все понемногу пробую, — добавила она зачем-то и со значением посмотрела на Олега.

Для чего она это сделала (сказала и посмотрела), она и сама не могла понять, просто барьер между желанием сказать и посмотреть и самими этими действиями будто совершенно исчез.

Олег не обратил внимания на двусмысленное высказывание Лены, посмотрел на часы, сказал, что едет домой, и ушел. «Осталась одна Таня», — подумала Лена и кощунственно усмехнулась. После первых затяжек кашель прошел. Такая сомнительная победа над табаком не могла, конечно, улучшить настроение, но Лена, тем не менее, ощущала себя гораздо бодрее, чем в начале праздника. Это не помешало ей, облокотившись на столешницу, закурить вторую сигарету, чтобы проверить: затошнит ли теперь; при всем этом она так погрузилась в свое переживание дыма и одну какую-то мысль, у которой не было внятного словесного выражения, мысль эта походила на момент между бодрствованием перед сном и той секундой, когда, дернувшись, просыпаешься. Так же, дернувшись, как ото сна, она вдруг обнаружила сидящими напротив нее отца Ирины и Михаила, они расположились, каждый подперши подбородок ладонью — добрые и умиротворенные, было в них что-то от Анастасии Зуевой из самого начала фильма «Морозко».

Лена припомнила, что подсели они довольно давно и даже о чем-то говорили друг с другом, а она, получается, пялилась сквозь них и задумчиво курила, они, насколько она поняла, пошутили над ее ступором, кто-то из них даже спел: «This is the end beautiful friend», покрутил пальцем и пофыфыкал, изображая лопасти вертолета.

— Будешь еще? — спросил Лену Михаил, держа пластиковый стаканчик с плещущейся на дне зеленью.

Лена молча протянула руку.

— Че грустная-то такая? — осведомился Ирин отец, пододвигая к ней пластиковую же тарелку с шашлыком посередине и несколькими листочками акации по краю. — Ты закусывай давай.