– Тебя бы давно уже арестовали, если что. Но никто же не пришел тебя арестовывать. И в «Таймс» ни о каком несчастном случае на Дигби-роуд не упоминали. И в программе «Нешнуайд» тоже ни слова не было.

Дайана воздела руки кверху, точно сдаваясь, и нетерпеливо вздохнула:

– Когда же ты, наконец, это прекратишь? Или вообще никогда? – Впрочем, сказала она это, обращаясь скорее к тротуару, а не к сыну. И вдруг быстро пошла прочь, так что Байрону пришлось бежать за ней вприпрыжку, чтобы не отстать.

Возле машины мать бросила сумочку на тротуар и сказала, тыча пальцем в серебряную полоску молдинга:

– Смотри, тут нет никаких следов, потому что никакого несчастного случая на Дигби-роуд не было. Ты просто что-то неправильно понял. Тебе все это привиделось.

Задрав юбку как можно выше, она встала на колени прямо на тротуар и начала последовательно указывать на капот, бампер, дверцы, переднюю часть корпуса. К ним уже приближались другие матери, возвращавшиеся к своим машинам, но Дайана на них не смотрела и ни с кем не здоровалась, она смотрела только на Байрона, словно все эти женщины не имели для нее ни малейшего значения. «Ты видишь? Видишь?» – все повторяла она, и ему пришлось самому улыбаться матерям одноклассников и всячески показывать, что ничего особенного не произошло, это потребовало таких усилий, что у него начало сводить скулы. Больше всего ему хотелось поскорее забраться в машину и там спрятаться.

Байрон наклонился к матери:

– Может, лучше заняться этим дома?

– Нет, – сказала она. – С меня хватит! Ты же никак не можешь остановиться. Я в сад – ты за мной. Я иду стирать – ты стоишь рядом и талдычишь одно и то же. Я хочу, чтобы ты понял: все нормально. – Она провела пальцами по краске, показывая, что там нет ни царапинки. И это было правдой – поверхность «Ягуара» так и сверкала под ярким утренним солнцем. На ее фоне ногти матери выглядели как перламутровая внутренность раковинок. – Смотри: тут нет ни царапинки! Все гладко. Ты видишь? – Она наклонилась и, вытянув шею, заглянула под молдинг. – Ты видишь? Видишь, милый?

Байрон чувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Теперь он понимал. Понимал, что, должно быть, действительно ошибся, что никакого несчастного случая не было, что он кругом не прав, хоть и видел все собственными глазами. Стыд затопил его жаркой волной. А Дайана вдруг негромко охнула и, отпрянув от машины, закрыла лицо руками.

– В чем дело? – встревожился Байрон.

Она попыталась встать, но слишком узкая юбка не позволяла сразу выпрямить ноги. И пальцы она опять крепко прижала к губам, словно пытаясь удержать нечто, рвущееся наружу.

Байрон внимательно осмотрел машину, но ничего не заметил. Он помог матери встать, и она тут же повернулась к «Ягуару» спиной, словно не могла больше на него смотреть. Лицо ее совсем побелело, в глазах стоял ужас. Байрон просто не знал, что делать. А вдруг она заболела?

Он опустился на колени и, опираясь на пальцы, которые тут же утонули в крупном песке на обочине, хорошенько вгляделся в то место на корпусе, куда только что смотрела мать. От машины пахло разогретым маслом и бензином. Ничего особенного Байрон так и не видел и уже готов был рассмеяться и сказать матери, что тревожиться больше не стоит, когда заметил улику. Улику! Сердце сразу забилось так сильно, словно кто-то нетерпеливый забарабанил в дверь, требуя его выпустить. И, похоже, нетерпеливый был не один, и все они барабанили кулаками по его внутренностям, так что ему пришлось наклониться еще ниже, к самому колесу. Он неотрывно смотрел на колпак.

– Быстро полезай в машину, – прошептала мать. – Быстрей!

Да, улика была там, на колпаке. Крошечная вмятинка чуть выше выгравированной эмблемы «Ягуара». Совсем ерундовая. Ее легко было принять за простую шероховатость на металле, за заусеницу или просто комок грязи. И как это он мог ее пропустить? Около вмятинки виднелись следы красной краски. А ведь у девочки был красный велосипед!

Глава 14

Печаль Джима

Крохотный клочок облачка, мчащегося по небу, вдребезги разбивает фарфоровую тарелку луны. Ветки вечнозеленых растений гремят, как пластмассовые. Надвигается ливень. Джим осторожно пробирается к своему домику на колесах. Он не узнает звука собственных шагов. Слышит только стук костылей по тротуару да шарканье закованной в гипс ноги, которую ему на каждом шагу приходится медленно подтягивать. В кармане у него тяжеленький флакон с болеутоляющими таблетками. А ступни своей он больше не чувствует – это уже и не ступня вовсе, а какой-то кирпич. Голубой кирпич.

Занавески на окнах задернуты, чтобы в дом не заглядывала тьма, чтобы не видеть эту мрачную пустошь и таких отщепенцев, как он, Джим.