Читаем Опальная красавица полностью

Она знала, что милости не дождется, но все же плеснула в неумытое лицо воды, свернула на затылке косу, торопливо оделась и, глянув на прощание в зеркало, где ничего не разглядела невидящими, расширенными глазами, сорвала со стены образ Казанской Божьей Матери и заколотила ногами в заложенную снаружи дверь так, что ее тут же отворили. Оттолкнув перепуганного лакея, Елизавета слетела по лестнице и нос к носу столкнулась с Шубиным, стоящим на крыльце в своем генеральском мундире и при полном параде.

Не обмолвясь ни словечком, Елизавета прошмыгнула мимо так стремительно, что Шубин спохватился, когда она уже сбегала с крыльца, однако оказался достаточно проворен, чтобы вмиг оценить ситуацию и, поймав графиню за широкую юбку, остановить ее стремительный бег. Елизавета рванулась – юбка затрещала, но Шубин держал ее крепко и грозно выкрикнул:

– А ну, стой, дура! Отдай икону!

Елизавета от неожиданности замерла и выпустила образ, который подхватил случившийся кстати г-н Асселен, сжимавший в правой руке и впрямь жалкую – в точности как в ее страшном видении! – смехотворно-изящную шпажонку, которой только рвать батистовые рубашки благородных дуэлянтов да оставлять почетные шрамы на нежных щеках французских шевалье, а разбойничий русский кулак ее одним махом переломит!.. Елизавета, испустив короткий стон отчаяния, вновь метнулась вперед, но Шубин уже перехватил руку и стиснул ее запястье так, что у графини слезы выступили на глазах.

– Пустите! – пискнула она из последних сил. – Я к ним сойду, они ведь за мной!..

– Смерти захотела? – прошипел Шубин. – Бесчестить нас вздумала? Чтоб дама своими титьками гвардейцев заслоняла? Да не бывать этому, пока я жив!

Он умолк, захлебнувшись, уставясь на Елизавету бешеными, налитыми кровью глазами, но, поняв по ее окаменелому лицу, что она ничего не слышит, не видит и не понимает, мигнул одному-другому дворовым, и те ничтоже сумняшеся подхватили графиню за руки и за ноги и уволокли ее в дальний чулан, где заперли на засов, поставив для надежности караульщиком глухого как пень старика, коему все равно не слышны были ее крики, мольбы и проклятия. Так что Елизавета не видала картины боя и лишь понаслышке знала, что произошло.

Ватага Вольного, нагло высадившись на берегу прямо напротив усадьбы, двинулась в атаку, однако Шубин велел выкатить за ограду и зарядить две пушчонки, ранее использовавшиеся лишь для парадных салютов 18 декабря, в день тезоименитства государыни Елизаветы Петровны, а также мобилизовать все имеющиеся охотничьи ружья, старинные мушкеты и пистолеты и палить в незваных гостей, как только станут подходить. Посланный за подмогою слуга скоро добрался до ближайшего к Работкам пикета; на подводах примчалась воинская команда, и во все это время Шубин и г-н Асселен с замечательным присутствием духа и распорядительностью выдерживали нешуточное нападение разъяренных разбойников, и, не будь этих двух пушчонок, всем бы, наверное, несдобровать – однако бог помог! Команда прибыла вовремя, усадьба вполне уцелела, и псовой охоте, составлявшей последнее, но самое свирепое и громогласное кольцо обороны, не выпало случая выказать доблесть свою. Супостаты с позором отступили, унося своих раненых на расшивы, и только тогда заплаканную, измученную, перепачканную в паутине и пыли Елизавету выпустили из чулана. Тут-то она и сгодилась, ибо замечательная виктория закончилась трагедией: один из дворовых Шубина, в прошлом артиллерист, исполнявший и тут должность пушкаря, неосторожно передал молодому парню, коего он взял себе в прислугу, полупотухший фитиль, и сей недотыкомка, стоя подле пушки с полным патронов мешком на шее, положил курящийся фитиль в этот мешок!

Последовал ужасный взрыв. Парень был страшным образом ранен: лицо опалено, веки повреждены, а главное, вся грудь растерзана, буквально вспахана порохом; кожа содрана, мясо в клочках, кость обнажена... Ужасны были крики и стоны бедного мужика – казалось, вот-вот в мучениях богу душу отдаст!

Храбрецы Шубин и Асселен растерялись и беспомощно стояли столбом, дворня суетилась без толку – одна Елизавета не потеряла присутствия духа. Послав одного верхового за воинским лекарем, а другого – в Любавино за Татьяною, она велела напоить раненого самогонкою, сколько душа примет, а когда он лишился сознания от доброй кварты огненного зелья, засучила рукава и той же самогонкою принялась промывать и прижигать его ужасные раны. Татьяна, по счастью, прибыла раньше лекаря, и к тому времени, как он вдел шелковину в кривую хирургическую иглу и принялся, сердито посапывая, зашивать разорванные грудь и лицо страдальца, все раны уже были безукоризненно, по всем правилам медицинской науки (кстати вспомнились рассказы Леонтия!), обработаны Елизаветою, а невыносимая боль заговорена Татьяною по всем правилам древнего цыганского ведовства.