Читаем ОНО полностью

Она с облегчением вздохнула, потому что это был не ее отец. В дверях стояла и глядела на нее высокая женщина далеко за семьдесят. Ее волосы были длинными и пышными, почти белыми, только иногда среди белизны можно было увидеть прядь, как из чистого золота. Глаза за очками отсвечивали синим, как вода в фиордах, откуда, возможно, приплыли ее предки. На ней был сиреневый халат из натурального шелка. Ветхий, но чистый. Ее морщинистое лицо излучало доброту.

— Что угодно, мисс?

— Прошу прощения, — сказала Беверли. Желание смеяться прошло так же, как и возникло. Она заметила на шее старухи камею. Почти наверняка она была сделана из слоновой кости, настоящей слоновой кости в обрамлении полоски золота, такой тонкой, что она была почти невидима.

Должно быть, я ошиблась квартирой. Или намеренно нажала звонок не той квартиры, — говорил ей внутренний голос.

— Я хотела позвонить к Маршу.

— Марш? — ее голова медленно закачалась.

— Да, понимаете…

— Но здесь нет никакого Марша, — сказала старуха.

— Правда?

— Вы, может быть, не знаете, что Элвин Марш?..

— Да, — сказала Беверли, — это мой отец.

Старуха подняла руку к горлу и дотронулась до камеи. Она вглядывалась в Беверли, что заставило ее чувствовать себя до смешного маленькой, как будто у нее в руках коробка шотландского печенья или флажок команды Тигров школы Дерри. Затем старуха улыбнулась… добрая улыбка, но в то же время печальная.

— Почему вас не было столько времени, мисс? Мне, незнакомому человеку, не хотелось бы говорить это, но ваш отец уже пять лет как в могиле.

— Но… на звонке табличка… — она посмотрела снова и выдавила из себя нечто похожее на смех. Из-за своего возбуждения, угрызений совести и все-таки почти полной уверенности, что ее старик все еще здесь, она прочитала фамилию Керш как Марш.

— Это вы миссис Керш? Да, здесь написано м-с Керш, — согласилась она.

— Вы… вы знали моего папу?

— Я знала его очень, очень немного. — сказала миссис Керш. Голос ее был немного похож на голос Йоды из фильма «Империя наносит ответный удар». И Беверли захотелось опять рассмеяться. Когда еще чувства ее так быстро меняли направления, как пила — взад и вперед? Правда заключалась в том, что она хотела что-то вспомнить… но в то же самое время панически боялась этого.

— Он жил в этой квартире на первом этаже до меня. Мы видели друг друга, я приходила, он уходил, — на протяжении нескольких дней. Он переехал на Роуд-лейн. Знаете?

— Да, — сказала Беверли. Роуд-лейн была в четырех кварталах от Мейн-стрит в Нижнем городе, квартиры там были похуже и поменьше.

— Мне доводилось видеть его и на рынке на Костелло-авеню, — говорила миссис Керш, — и в прачечной, пока ее не закрыли. Иногда мы перебрасывались словами. Мы… но, девочка моя, вы побледнели! Простите меня. Входите, я налью вам чаю.

— Нет, я не могу, — слабо запротестовала Беверли, но действительно она почувствовала, что бледнеет, как затуманенное стекло, сквозь которое почти ничего не видно. Она могла бы воспользоваться любезностью, посидеть, попить чайку…

— Вы можете, а я хочу, — с теплотой в голосе сказала миссис Керш. — Это самое малое, что я могу сделать для вас, сообщив такую неприятность.

Прежде чем она успела запротестовать, Беверли очутилась в мрачном холле своей старой квартиры, которая теперь казалась ей гораздо меньше, но чувствовала она себя здесь в безопасности, наверное, потому, что все здесь было другое. Вместо четырехугольного розового стола с тремя креслами там стоял небольшой круглый столик с искусственными цветами в фарфоровой вазе. Вместо старого холодильника фирмы «Келвинатор» с круглым таймером наверху (который ее отец постоянно чинил) в углу встал добротный цвета меди «Фригидар». Плита была маленькая, но основательная. Над ней тикали часы со светящимся циферблатом. На окнах висели ярко-голубые занавески, за которыми стояли горшки с цветами. Линолеум, который покрывал пол в ее детстве, был снят, а под ним оказался настоящий паркет. Его так часто натирали, что он приобрел оттенок дыни. Миссис Керш посмотрела на нее, стоя у плиты, на которую она ставила чайник.

— Вы здесь выросли?

— Да, — сказала Беверли, — но сейчас здесь все по-другому, так уютно и чисто… просто замечательно!

— Вы так добры, — сказала миссис Керш, и улыбка сделала ее моложе. Она излучала тепло. — У меня было мало денег, понимаете. Немного, но со страховкой я чувствую себя превосходно. Когда-то, в 1920 году, я приехала из Швеции совсем молоденькой девчонкой, мне было четырнадцать лет и полное отсутствие денег. А так легче всего научиться ценить деньги, вы согласны?

— Да, — сказала Бев.

— Я работала в госпитале, — продолжала миссис Керш. — Я проработала там много лет — с 1925 года. Я дошла до экономки. Все ключи были у меня. Мой муж хорошо вложил деньги. А сейчас я нашла свою маленькую пристань. Посмотрите, мисс, пока вода не закипит. Походите по комнатам, осмотритесь.

— Нет, спасибо, не надо…

— Пожалуйста, я чувствую себя виноватой. Посмотрите, если хотите.