Читаем Окруженец полностью

Станция медленно удалялась. Мне было одновременно и радостно, и грустно. Радостно от того, что я прищучил все-таки этого гада с лягушачьими глазами, хотя для лягушек это очень обидное сравнение. И что мне за начальство такое попадается на пути? Не офицеры, а засранцы какие-то! Что полковник на большаке, недалеко от границы, что этот земноводный. Хорошо бы, все офицеры у них были бы такими! Но это совсем не так, иначе бы немцы не зашли так далеко. Просто меня всегда тянет на самое дерьмо, все лучшее достается мне! Как говорится, муха зря не сядет!

А грустно было от того. Что погибли ребята, которых я даже не знал. Но они погибли, как солдаты, с оружием в руках, а не были просто расстреляны, как безмолвные рабы. И этот шанс им дал я. Вот, снова возгордился, с этим надо кончать. А то я стал считать себя очень уж безупречным и неуловимым. Этакий человек-невидимка! А такое самомнение для меня вредно. Ладно, хватит себя бичевать.

И тут я услышал шаги по платформе. Ну, наконец-то ты появился, а то я уже начал беспокоиться и замерзать. Надо же такому случиться, что остановился он прямо напротив меня, но смотрел не вниз, а на товарняк впереди. Я приподнялся немного, он меня увидел, но было уже поздно. Я дернул часового за ремень, и он упал на пути, как раз между вагонами. Подождав немного, я осторожно перебрался на платформу и заполз под брезент, поближе к пушке. Хорошо, что бы часовой был здесь один, а если нет? Но никого больше слышно не было, слава Богу! Да, похоже, я превращаюсь из комсомольца в верующего, ну и пусть. Потом я обошел всю платформу. Никого!

В этот момент меня и посетила безумная мысль. Нужны снаряды к этим пушкам, и их надо найти. Но искать их даже не пришлось, я сидел на ящике со снарядами. Они были подставлены под колеса пушек, что бы заклинить их. Отлично! Потом я осмотрел орудия. Все было в порядке, сняты только панорамы, а замки на месте. Но панорамы мне и не нужны. Только надо поторопиться, я же не знал, где у них будет остановка и смена караула. Но я буду сходить на той остановке, которая нужна мне! я расчехлил орудия, они были повернуты стволами в разные стороны. Первой зарядил пушку, которая смотрела в сторону паровоза. Приподнял ствол и прицелился через него поверх вагонов. Дорога здесь была относительно прямая, поэтому можно надеяться на удачный выстрел. И выстрел этот будет один-единственный. Вернее, не выстрел, а одновременный залп из двух орудий, только в разные стороны. Потом я зарядил второе орудие, привязал к спусковым механизмам стропы и уселся на борт платформы, держа в руках концы строп, как вожжи. Но управлял я совсем другой лошадкой!

Перейти на страницу:

Похожие книги

Дети мои
Дети мои

"Дети мои" – новый роман Гузель Яхиной, самой яркой дебютантки в истории российской литературы новейшего времени, лауреата премий "Большая книга" и "Ясная Поляна" за бестселлер "Зулейха открывает глаза".Поволжье, 1920–1930-е годы. Якоб Бах – российский немец, учитель в колонии Гнаденталь. Он давно отвернулся от мира, растит единственную дочь Анче на уединенном хуторе и пишет волшебные сказки, которые чудесным и трагическим образом воплощаются в реальность."В первом романе, стремительно прославившемся и через год после дебюта жившем уже в тридцати переводах и на верху мировых литературных премий, Гузель Яхина швырнула нас в Сибирь и при этом показала татарщину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. А теперь она погружает читателя в холодную волжскую воду, в волглый мох и торф, в зыбь и слизь, в Этель−Булгу−Су, и ее «мысль народная», как Волга, глубока, и она прощупывает неметчину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. В сюжете вообще-то на первом плане любовь, смерть, и история, и политика, и война, и творчество…" Елена Костюкович

Гузель Шамилевна Яхина

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Проза прочее
Аламут (ЛП)
Аламут (ЛП)

"При самом близоруком прочтении "Аламута", - пишет переводчик Майкл Биггинс в своем послесловии к этому изданию, - могут укрепиться некоторые стереотипные представления о Ближнем Востоке как об исключительном доме фанатиков и беспрекословных фундаменталистов... Но внимательные читатели должны уходить от "Аламута" совсем с другим ощущением".   Публикуя эту книгу, мы стремимся разрушить ненавистные стереотипы, а не укрепить их. Что мы отмечаем в "Аламуте", так это то, как автор показывает, что любой идеологией может манипулировать харизматичный лидер и превращать индивидуальные убеждения в фанатизм. Аламут можно рассматривать как аргумент против систем верований, которые лишают человека способности действовать и мыслить нравственно. Основные выводы из истории Хасана ибн Саббаха заключаются не в том, что ислам или религия по своей сути предрасполагают к терроризму, а в том, что любая идеология, будь то религиозная, националистическая или иная, может быть использована в драматических и опасных целях. Действительно, "Аламут" был написан в ответ на европейский политический климат 1938 года, когда на континенте набирали силу тоталитарные силы.   Мы надеемся, что мысли, убеждения и мотивы этих персонажей не воспринимаются как представление ислама или как доказательство того, что ислам потворствует насилию или террористам-самоубийцам. Доктрины, представленные в этой книге, включая высший девиз исмаилитов "Ничто не истинно, все дозволено", не соответствуют убеждениям большинства мусульман на протяжении веков, а скорее относительно небольшой секты.   Именно в таком духе мы предлагаем вам наше издание этой книги. Мы надеемся, что вы прочтете и оцените ее по достоинству.    

Владимир Бартол

Проза / Историческая проза