Мать любит ребенка вовсе не в обмен на что-то. Ни на будущие блага (ребенок вполне может оказаться неблагодарным) – ни в отплату за заботу своей матери (у нее могла быть незаботливая и легкомысленная мать).

Точно так же люди помогают голодным и нищим, погорельцам и беженцам, не спрашивая – а вдруг они сами виноваты? Люди ценой жизни защищают родину, которая не всегда защищала их.

В этой асимметрии, в этой нерыночности, нерасчетливой доброте поведения – залог выживания семьи, племени, нации.

Возможно, это устаревшая мораль.

Но трудно даже вообразить себе те бездны жестокости, в которые окунется человечество, ежели всерьез примет рыночную, обменную мораль.

этнография и антропология

Лишь тоска да печаль

Года полтора назад в «Новой газете» был напечатан очерк Юрия Роста «Францев». Сильно и талантливо написано о сильном и талантливом человеке, хирурге Вячеславе Францеве. О профессионале, гуманисте и бессребренике.

«Он дал себе слово: как бы ни была скромна плата за благороднейшее из ремесел, не компенсировать чужое горе повышенным своим благополучием».

Отчего же такая тоска охватила меня, когда я читал эту статью?

Наверное, от того, что я впервые читал ее самое маленькое 25 лет тому назад, в «Литературной газете». Это перепечатка. Оно и понятно – выдающийся советский хирург Вячеслав Францев умер довольно давно – в 1991 году.

К статье подверстана новая шапочка. Там написано:

«Этот текст – попытка напомнить, что мир населен Людьми».

Так что – в самом деле населен? Или когда-то был населен?

Где сейчас человек, чтоб был великим профессионалом, выдающимся гуманистом и абсолютным бессребреником?

Наверное, такие есть. Да я сам лично знаю нескольких! Врачей, кстати.

Но почему о них не пишут таких прекрасных очерков? Должно быть, читатель не поверит, что у нас сейчас, сегодня, в такой-то клинике, работает великий врач, который к тому же не берет денег у пациентов.

Про «когда-то в СССР» – верят. Про здесь и сейчас – не поверят.

Общество переживает тяжелую душевную драму.

Мы очень сильно привыкли к коррупции. Мы без нее ни шагу. Платим взятки. Соглашаемся на откаты. Обмениваемся незаконными услугами. Пользуемся административным ресурсом.

Но мы – о, фарисеи, о, лицемеры! – не любим коррупцию. Мы не говорим сами себе и своим друзьям, что так, мол, и надо, тащи-воруй, бери-давай, все покупается и продается. О, нет!

Наша душа взыскует чистоты. Спартанской скромности, римской доблести, евангельского милосердия. Разумеется, у других, не у себя.

Чем кончится такой диссонанс – неизвестно.

Оттого и тоска.

Тут возникает небольшая путаница со словом «бессребреник».

Кто-нибудь может подумать, что речь идет о каком-то особом аскетизме, чуть ли не нищете, в которую человек сознательно и принципиально себя загнал. «И пища ему была акриды и дикий мед».

Да нет, разумеется!

В данном контексте «бессребреник» означает «врач, который не старается непременно стрясти с пациента деньги».

А кстати говоря – о герое статьи Юрия Роста, профессоре Францеве.

Мне кажется, что зарплата заведующего отделением крупнейшей клиники, профессора и доктора наук (наверное, он что-то получал и за преподавание, за аспирантов) была, по меркам 1970–1980-х, очень даже высокой.

И скорее всего, ему вполне хватало 600–700 рублей в месяц (особенно учитывая, что квартира была «от государства», а квартплата в те времена была не более 20 рублей в месяц). Не исключено, что у него была служебная машина. Ко всему прочему, он был лауреат Государственной премии.

На минутку вынесем моральные критерии за скобки. Совсем не удивительно, что человек с таким высоким социально-материальным уровнем не брал у больных «конвертики».

Мне скорее удивительно другое – что немало людей с таким же или даже более высоким социально-материальным уровнем брали с пациентов большие деньги.

А на эти деньги скупали антиквариат, брильянты и норковые шубы – ибо в СССР никакого другого легального применения «сверхдоходам» не было.

А нелегально? Ну, в самом деле, не станет же академик медицины вкладывать деньги в подпольный цех, где ткут коврики с лебедями?

А больше ничего нельзя было.

Ну, «дали» академику квартиру в четыре, в пять комнат. Но ни за какие деньги он не мог раздобыть себе квартиру в десять комнат. И вторую, кооперативную, – тоже нельзя, он же «обеспечен жилплощадью».

Дача? Тоже ограничения. Помнится, для новых строений 64 м² полезной площади: 8×8, проще говоря. Второй этаж – в виде неотапливаемой мансарды. Да, были старые большие дачи, пожалованные еще Сталиным. Но – пристраивать, достраивать или тем более ставить второй дом на том же дачном участке стало можно только с 1988 года.

Дорогой автомобиль? «Волга» по разнарядке. И не смешите про иномарки.