Читаем Огонь в океане полностью

Мы оделись, прибрали свои постели и хотели было направиться на поиски моего отца. Но едва я открыл дверь, как тотчас же попятился назад. Коридор был полон совершенно одинаково одетыми детьми. На каждом из них были светло-серые трусы и рубашка с красным галстуком, на ногах коричневые сандалии.

С нескрываемым любопытством разглядывали мы незнакомых мальчиков. Они окружили нас полукольцом и тоже принялись рассматривать. Наш сванский наряд: круглые шапки, широкие рубахи, заправленные в галифе, чувяки и гетры из домотканого материала — видимо, удивлял их. Из группы школьников отделился рослый мальчик с живыми любопытными глазами и протянул мне руку.

— Коля! — сказал он, глядя мне в лицо.

Я не понимал, что он от меня хочет, и попятился.

— Дай ему руку. Он, наверное, хочет познакомиться, — прошептал мне в ухо Сеит.

— Нет, он просто издевается над нами, — хмуро произнес Бидзина.

Я был склонен думать так же, поэтому не подал руки навязчивому парню. Тот убрал ее и оказал что-то своим товарищам. Те отозвались дружным смехом.

Это показалось нам очень обидным, и мы готовы были ринуться в бой против значительно превосходящего противника, но, на наше счастье, в этот самый момент появился мой отец.

Он заметил накаленность обстановки, живо растолкал школьников и пробрался к нам.

Неугомонный Коля стал что-то с жаром ему рассказывать. К нашему удивлению, отец рассмеялся:

— Что же ты ему руки не дал, Яро? Он же хочет познакомиться с вами. 

Так началось наше знакомство с детдомовцами, с которыми в дальнейшем нам предстояло провести вместе не один год.

Вместе с моим отцом и толпой сопровождающих нас ребят мы пошли к директору.

Кабинет директора поразил нас своей величиной и обилием света, лившегося из окон.

За широким столом, на котором свободно мог бы кружиться сванский двухэтажный хоровод, сидел убеленный сединами, крупный, крепко сложенный человек. На его строгом, правильном лице как-то не совсем аккуратно были прилеплены щетинистые усики. Серые глаза изучающе смотрели на нас изтза старомодного пенсне в золотой оправе. Это был директор школы Николай Николаевич Захаров.

Он медленно встал из-за стола и вышел нам навстречу. На нем был чесучовый пиджак и черные брюки, заправленные в сапоги, начищенные до блеска.

— М-да-а-а... — протянул он неопределенно и опять уселся за стол, пригласив отца тоже сесть. Но отец только поклонился в знак благодарности и начал о чем-то горячо разговаривать с директором.

Я сразу же преисполнился к директору уважением и страхом. Эти чувства и остались у меня вплоть до самого окончания школы.

Николай Николаевич вышел из-за стола и слушал отца, прохаживаясь по комнате, время от времени посматривая то на меня, то на моих товарищей. Я же следил за тем, как на стеклах его пенсне то и дело вспыхивал золотой лучик.

Проходя мимо меня, он сделал попытку погладить мою вихрастую голову. Этот жест показался мне непонятным и крайне оскорбительным. Я молниеносно надел на голову шапочку, которую при входе в кабинет директора, по настоянию отца, снял.

Сделал я это настолько быстро, что Николай Николаевич вздрогнул от неожиданности.

— М-да-а-а... — опять неопределенно протянул он и пожал своими широкими плечами. 

Отец густо покраснел. Я понял, что поступил дурно, но было уже поздно.

— Николай Николаевич сказал, что вы совсем еще дикари, но в общем вы ему понравились. А еще сказал, что ты, Яро, будешь сидеть во втором классе, а Сеит и Бидзина — в первом, — сказал отец, когда мы вышли из кабинета.

— Почему же во втором? — удивился я. — Я же ничего не знаю!

— Ты же анбан знаешь, читать немного умеешь... А потом директор говорит, что таких больших, как ты, стыдно сажать в первый класс. Там учатся вот такие, — отец показал на Сеита и Бидзину.

Я попытался было доказать, что не смогу учиться во втором классе. Бидзина же, которому было всего девять лет стал требовать, чтобы его посадили во второй класс, говоря, что он не знает анбана, но сможет его сразу же выучить.

Во время этого разговора к нам подошли две женщины, взяли нас за руки и повели куда-то вверх по лестнице.

— Жить будете врозь, — на ходу объяснял отец, шедший вслед за нами.

— Почему? — взмолился Сеит. — Нам вместе веселее...

— Вы сюда не веселиться приехали, а учиться. Директор не разрешает вам вместе жить, врозь скорее научитесь по-русски говорить.

Мы с Бидзиной уже поняли, что противиться старшим в этом доме нельзя, и поэтому смолчали.

Моя будущая воспитательница Ольга Шмафовна беспрерывно что-то ласково говорила мне, но я не понимал ее и хмуро молчал.

На третьем этаже нас развели в разные комнаты.

В спальне стояло двадцать восемь одинаково аккуратно заправленных постелей. На каждой койке висели белые дощечки, на которых значились фамилии учеников. На одной из них Ольга Шмафовна прочла мою фамилию. Мы остановились. 

Ольга Шмафовна откинула назад свои пышные рыжеватые волосы и, обернувшись к отцу, сказала ему несколько слов.

— Ну, вот и твоя кровать. Хорошая, чистая, правда? — сказал отец, когда Ольга Шмафовна скрылась за дверью.