Читаем Огонь в океане полностью

— Да. Моих товарищей и меня на Черном море много раз объявляли утопленниками... Но, может быть, это другая «стая»?

— Та самая, мистер командер. Другая была бы впереди нас, а не сзади. И данные летчиков подтверждают...

В рубку вошел Чарли Лик. Он принес капитану стакан кофе. Лицо матроса было изуродовано многочисленными синяками.

— У этого матроса все лицо в синяках, — сказал я капитану, когда Чарли Лик вышел.

— Подрались, наверное, — беззаботно бросил Мейер, отпивая кофе, — матросы всегда дерутся... Могли подраться с вашими матросами. Встреча с новыми людьми, с иностранцами... почему бы не испробовать свои силы?

Я вспомнил просьбу Свиридова. «Неужели они?.. Неужели побили?..» — думал я, выходя из штурманской рубки. «Они, бесспорно, они разукрасили американца!» Я уже не сомневался в этом и хотел пробрать как следует и наказать виновников.

На палубе мне встретился Джон Бурна. Его я также еле узнал. Правый глаз, заплывший черно-синей опухолью, почти не был виден, вокруг левого глаза большим полукругом запеклась кровь. Нижняя губа  в двух местах рассечена. Почти все лицо было густо покрыто какой-то мазью.

— Что с вами? — озабоченно спросил я, ответив на приветствие матроса.

— Несчастный случай, — он мотнул головой и сделал гримасу.

— Какой же случай?

— Упал с трапа, когда бежал по тревоге.

Американец явно говорил неправду.

Придя в кубрик, я отозвал в сторону Каркоцкого и Свиридова. Они оба ничего не знали о драке и были удивлены моим сообщением.

— Среди наших людей нет побитых или расцарапанных, не замечали? — допытывался я.

— Нет, таких нет, — в один голос ответили старшина и матрос.

— Вот Заде, если только, — замялся Свиридов. — У него, по-моему, рука что-то болит.

Заде — так в шутку называли общепризнанного шутника и балагура, матроса из экипажа эскадренного миноносца Алымова.

Алымов не спеша подошел ко мне и доложился. На скуластом, мужественном лице матроса было заметно смущение.

— Дрались с американцами? — в упор спросил я Алымова.

— Нет, не дрался! — решительно ответил матрос и потупил взгляд.

— Как не дрался? Я ж вижу, что вы виновны. Расскажите, что у вас было! Не заставляйте повторяться! — Мне не удалось подавить нервозность.

— Мы не дрались, — мялся матрос, — мы боксом занимались, и так получилось...

— Каким боксом? Люди же до безобразия избиты!

— Бурна меня оскорбил: говорит, что я из колонии. Узбекистан назвал колонией, — решительно начал Алымов свой рассказ. — Я ему говорю: «Я бы тебя избил за это, но у нас драться нельзя». А он отвечает: «Давай на бокс. Ты меня не одолеешь...» Я говорю: «Одолею!» Ну, и поборолись.

— Ну, а второй-то матрос, Чарли?

— Когда я начал одолевать Бурну, Чарли пришел ему на помощь. Ну, и... ему тоже дал два раза...

— Какой же это бокс? Вы дрались или боролись? — вмешался Каркоцкий.

— Они говорят: это борьба такая у них... Объявили меня победителем и просили никому не рассказывать, что я их побил. Вот я и... молчал.

— Где же вы этим видом спорта занимались?

— Они нашли трюм, там... в корме.

Собрав матросов и старшин, я предупредил всех, чтобы впредь больше никто не терял головы и не поддавался никаким провокациям.

Чувствовалось, что старшины и матросы осуждают поступок Заде — Алымова, но тем не менее матрос снискал себе славу героя дня. Относились к нему с нескрываемым уважением. Очень уж всем надоели эти два типа, не то специально приставленные к нам, не то неисправимые хулиганы.

— Мистер командер, русского сигнальщика вызывают на капитанский мостик! — доложил вдруг как из-под земли выросший американский матрос.

Я захватил с собой Фомагина и побежал наверх. С соседнего транспорта передавалась на русском языке светограмма, адресованная всем начальникам эшелонов в конвое. Она гласила: «Транспорт «Вильям Эстейер» торпедирован фашистской подводной лодкой и потоплен. Наши люди спасены и взяты на борт эскадренного миноносца, за исключением погибших восьми человек из состава экипажа транспорта и одиннадцати советских матросов, старшин и офицеров: Майорова, Викторова, Климова, Дургелюка, Вашадзе, Сафронова, Кузенко, Смолянцева, Иашвили, Клименко, Титова. При спасении людей отличились матросы и старшины: Поедайло и Иванюк...»

Светограмма была подписана командиром нашего будущего дивизиона капитаном первого ранга Трипольским.

Текст светограммы я тут же прочитал в кубрике. Все были опечалены. На потопленном транспорте не быть жертв не могло. Слишком скученно были размещены наши люди. Но каждый надеялся на чудо.

И хотя общие потери были относительно небольшими, фамилии погибших боевых друзей горечью щемили наши сердца.

— Ничего, — только и смог сказать я, — будет и на нашей улице праздник! За всех отомстим!

Паластров метался по каюте, переживал гибель своего лучшего друга капитан-лейтенанта Майорова, с которым он вместе учился в морском училище, вместе служил на флоте и одновременно был командирован в Англию.

Я, разумеется, ничем не мог утешить капитан-лейтенанта и поэтому решил отвлечь его разговором: