Читаем Огненный крест полностью

Хорошо побеленные наружные стены самой церкви, овальные окна с привычной в Каракасе железной обрешеткой – заслоном от лихих людей. И, конечно, распахнутые в жару тропического воскресного полдня врата, и – «всевидящее око» над ними. То есть весь синекупольный монолит храма, с ведущими сейчас в нём службу – всё тем же энергичным отцом Павлом, достаточно ветхим дьячком и мальчиком (кажется, он зовется служкой), занимает основную часть этой ограды. Пахнет зеленью, разогретым асфальтом, выхлопами пробегающих возле церковной ограды автомобилей. Но на эти мелочи, как на несущественное, сознание не реагирует, поскольку опять весь я в уютной атмосфере происходящего в небольшом церковном дворике и внутри храма, где возжигают свечки и пахнет ладаном, а под купол вознесены нарисованные лики святых православных подвижников, среди них, тоже в сияющем нимбе, лик Святого Иоанна Тобольского; попробую отважиться сказать – и моего земляка сибирского.

К месту б сейчас услышать райские трели птах. Но птиц, достойных настроения, не слышно. Лишь иногда прокричат попугаи, вороньему лёту которых над улицами не перестаю дивиться. И снова тихо. Лишь из церкви доносится характерный голос священника, тягучее «подпевание» дьячка-старичка и негромкие, но выразительные голоса подхватывающих это пение прихожан.

Но прихожан по-прежнему немного. Они, так мне чудится – не очень просвещенному в церковных порядках человеку, приходят-выходят как-то вольно, свободно, достояв или не достояв до конца службы. Дамы в нарядных платьях, мужчины чаще всего в пиджаках и при галстуках, совсем, кажется, не обременяющих их при жаре, этом полдневном пекле, мысли о которых волей-неволей не оставляют меня, хотя тоже тщусь не реагировать на это приэкваторное солнышко-светило ...

Выходит из врат старичок дьячок, дергает веревку, одним концом привязанную за укрепленный в асфальте у стены железный штырь. Другой конец этой простой верёвки привязан к языку небольшого колокола, который не звонит в привычном представлении, а, закрепленный к побеленной стене на высоте нескольких метров от земли, глухо исторгает «тупые» звуки, как бы стесненные и притомленные на долгой жаре, что не убывает в этих широтах ни зимой, ни летом.

По какой надобности ударяет сейчас в этот странный колокол, напоминающий чугунный походный котёл, церковный служитель, мне тоже непонятно и неведомо. Да и прихожане, кажется, не на эти глухие звуки реагируют, а на присутствие свежего человека, о котором, конечно, прослышали, что он «свежий», из России. И опять подходят поздороваться, перемолвиться парой слов, а то и просто представиться – в обоюдном пожимании рук. И я не перестаю внутренне вздрагивать от звучности имён и фамилий, которые слышу в этом немножко грустном, тропическом, но православном сиянии дня: Рудневы, Хитрово, Максимовичи... И еще другие, менее звучные, не столь осененные русской историей имена-фамилии, не внесенные в скрижали, под переплеты старинных книжных фолиантов, но тоже удобные русскому слуху.

Ведь надо ж так! Мальчик, что помогает вести службу священнику отцу Павлу Волкову, не кто иной, как правнук легендарного русского воина-моряка – Всеволода Федоровича Руднева, командира бесстрашного «Варяга»...

И опять... Попробуй тут «выработать» привычку! Подходит, здоровается Николай Александрович Хитрово. Мы с ним уже хорошо знакомы и даже просторно беседовали. И все-таки... Со мной «ручкается», как сказали бы в моём сибирском селе, потомок того самого Богдана Хитрово – родовитого боярина, не только основателя оружейной палаты в московском Кремле, а известного государственного деятеля. Впрочем, Николай Александрович в родственной линии и с самими генералиссимусом Суворовым и фельдмаршалом Кутузовым, о чем я повторюсь!

Какие имена! Какие звуки! И всё-таки грустно. Как же так всё горько приключилось на русской земле в двадцатом веке? Нет, я еще не задаю себе этот вопрос, он возникнет потом, когда покину эти тропические пределы русского «рассеянья». Потом. При воспоминании. При размышлениях после всех заграндорог, вернувшись в Россию... Но и теперь, и здесь, как сказал поэт:

И всё щелкаю привычно (включая, выключая) кнопкой диктофона, отвлекаясь на приветствия соотечественников, то и дело прерывающих наш разговор с «ветераном», как я про себя, по-советски, «окрестил» этого человека ещё при первой нашей встрече, с Георгием Борисовичем Максимовичем. А он и в самом деле чем-то напоминает наших советских, нередко словоохотливых, стариков-ветеранов. И возрастом (где-то далеко за восемьдесят), и одёжкой – простая фланелевая рубашка с длинными рукавами (при жаре-то!), застегнутая на все пуговицы – этак аккуратно и по-стариковски. А голос хоть и с хрипотцой, с этакой скрипучей интонацией, но напористый. Как же, перед тобой бывалый следователь-сыщик! И нет-нет да возразит он железно на мой дополнительный вопрос-сомнение:

– У меня память пока хорошая... как же!