Читаем Огненный крест полностью

Нас привезли в район угольных шахт под городом Катовице, где как бы «стиснуты» три городка – Оржегов, Бобрик и Бойэн. Поместили в большое здание, то есть в общежитие поляков-рудокопов – на паёк сверхтяжелых рабочих. Здание было на краю Оржегова, на поле, которое и прилегало к городкам. Здесь мы должны были копать ямы и ставить в них громадные электрические антенны. Была осень, по полю дул холодный ветер с дождевой моросью. Дрожали, промокали до нитки. Но я был тогда молодой, здоровый, сильный. И к «вольному» тяжелому труду был приучен. Ведь еще в начале войны, когда немцы закрыли университет, я некоторое время работал на поправке и восстановлении мостов, взорванных сербами. Так что и с этой тяжелой работой мог справляться, а все мои остальные товарищи по стройке в первый же день валились с ног. Это были квалифицированные работники, не привыкшие к физическому напряжению – химические чистильщики белья, чертежники, шоферы городских автомобилей, почтальоны...

По окончании восьмичасового рабочего дня, что точно исполнялось в националистической Германии, мы вернулись в наше общежитие, где в столовой нас ждал обильный по тому времени ужин – по большой миске горячей похлёбки с куском хлеба. Поляк-рудокоп, сидевший рядом со мной, черный от угля с головы до ног, тяжело вздохнул: «Уголь копаю, уголь ем и уголь пью». Он был прав: немцы делали из угля маргарин, сахар и другие искусственные продукты, называемые – эрзац.

Я потом писал из Берлина девушке в Белую Церковь (там я дарил ей розы): «Не могу тебе настоящий цветок сорвать и послать, сорву цветок – и он эрзац».

Серб, который предупредил меня когда-то, что «едем в Польшу», сказал мне: «Мы пропали! Мы не выдержим эту работу! Но нельзя отказываться сразу, потому что это посчитают за забастовку и посадят в карцер, каждый должен ловчить по своему способу... Я начну этой ночью».

Под утро я проснулся от его крика: «Изгорела моя куча! Изгорела моя крава! – Сгорел мой дом! Сгорела моя корова!» Серб спал на верхнем этаже, нары – надо мной. Все проснулись – и сербы, и хорваты, и поляки, все его успокаивали, думая, что он сошел с ума. Знал только я, что он симулирует.

Прибежал администратор общежития, немец, обнял его, повёл в столовую, дал ему миску овсянки. Серб попробовал и закричал: «Это молоко моей коровы! А корова моя сгорела!»

Когда мы вышли на работу, все югославяне окружили мастера и подняли галдёж – по-сербски, по-хорватски, по-немецки! стали ему объяснять, что не могут работать, что их по ошибке сюда послали, что они записывались в Белграде на работу в Германию как специалисты.

Я не участвовал в этой забастовке. Взял кирку и стал долбить землю. Но мастер, немец позвал и меня для разговора, и сказал нам всем, что забастовка по закону карается концлагерем. Но он поведет нас в «арбайтсам», то есть на биржу труда, и не скажет, что мы забастовали, а что он сам нас снял с работы, потому что мы не можем, не в силах её исполнять. Что мы из южного климата, разболелись, что по ошибке сюда попали, что мы специалисты и записывались в Белграде как специалисты. И что он будет говорить, а мы должны молчать.

Так он всё и сделал – и всё уладил.

На немецкой бирже труда городка Оржегов я показал свою студенческую книжку юридического факультета и сказал, что немецкая биржа труда в Белграде нам, югославским студентам, гарантировала возможность учиться и в Германии. А то что я не явился на биржу труда в Берлине и не просил там работы, которая дала бы мне возможность учиться на юридическом факультете, так это из-за плохого знания немецкого языка. Конечно, все это я говорил не потому, что горел желанием учиться в германском университете, а для того, чтобы меня послали в Берлин.

Так и получилось. Мне дали железнодорожный билет до Берлина, денег на дорогу, продуктовые карточки и бумажку-документ – право получать горячую пищу на немецких военных пунктах, на железнодорожных станциях.

Нет, меня не интересовал юридический факультет, у меня была одна цель – служить России. И я явился к моему вождю Байдалакову. Он меня устроил рабочим на маленькую фабрику динамо- моторов, где не было контракта: фабрика не работала на оборону страны. Хозяином фабрики был немец из России, из немецких колонистов. Когда то он окончил в России юнкерское училище, директором которого был генерал Адамович. Тот самый Адамович, который был директором и нашего кадетского корпуса в Белой Церкви.

В России хозяин нашей фабрики динамомоторов был произведен генералом Адамовичем в офицеры и в Первую мировую войну воевал в русской армии против немцев, потом в Белой армии против большевиков. Когда генерал Врангель эвакуировал Белую армию из Крыма в Галлиполи, будущий хозяин фабрики как немец поехал в Германию, был легко принят. И быстро открыл свое дело, набрав в мастера и рабочие бывших сослуживцев по Белой армии. В большинстве это были русские офицеры, состоявшие в организации Байдалакова.