Она может обо всем рассказать матери. Может встретиться с ней в банке и рассказать всю историю, попросить маму помочь ей с двумя тысячами долларов. У мамы нет сбережений, но, может быть, она обратится за ссудой и снимет с кредитных карточек наличные… что-нибудь сделает. Но сказать матери – означает признаться во всем: в продаже наркотиков, в интимной связи со студенткой из колледжа, с которой она познакомилась в библиотеке. Это уничтожит маму, которая в своем воображении создала идеальный образ дочери. Ведь Тео так прилежно учится в те долгие часы, пока мама работает, чтобы поддерживать их обеих на плаву и платить за обучение в католической школе, потому что это гораздо лучше, чем отдать дочку в обычную школу, где она познакомится с дурными детьми и не получит полноценного образования.

Что же еще?

У Тео больше нет идей. Ей остается поскорее убраться из города так далеко, как только возможно. Она соберет кое-какие вещи и исчезнет. Это единственный способ.

Она идет в свою комнату, включает музыку и бросает на кровать рюкзак. Сборы происходят на автопилоте: носки, нижнее белье, джинсы, пара футболок, шерстяной свитер, теплый дождевик, тетрадь и ручка. Древний, медлительный ноутбук. Фетровая сумочка для вязания с любимыми спицами и мотками пряжи. Тео вынимает из рамки фотографию, где они вдвоем с мамой, и сует ее в тетрадь. Потом достает из сапога пакет с наркотиками и сверток с деньгами. Потом отправляется на кухню, где берет ложку и вилку, открывалку (мама не заметит, на тумбочке лежит электрическая открывалка) и разделочный нож, который заворачивает в льняную салфетку. Это не такое смертоносное оружие, как нож Огненной Девы, но все же лучшее, что у Тео есть. Она шарит в буфете, находит два старых батончика мюсли, банку слипшихся консервированных персиков, упаковку соленых крекеров и невскрытую банку арахисового масла. Все кухонные находки отправляются в рюкзак вместе с сигаретами и зажигалкой, губной помадой, дезодорантом, зубной пастой и зубной щеткой.

Тео взваливает рюкзак на плечи и оказывается неприятно удивлена его тяжестью.

Она пойдет ночевать к тете Хелен. Это тетя ее матери, и она живет одна в старом доме на окраине города, – в том доме, где выросла мама. Хелен никогда не запирает дверь и глуха как пень. Тео уверена, что сможет прокрасться внутрь и найти темный уголок для сна, а Хелен так ничего и не узнает. Тео немного неловко оттого, что приходится обманывать старушку, но что еще остается? Так или иначе, это не может повредить Хелен.

Тео направляется к выходу и ненадолго останавливается на кухне перед маркерной доской на холодильнике, где они с мамой обычно оставляют друг другу записки. Следует ли что-нибудь написать? А что она может сказать?

Глаза Тео наполняются слезами, и прежде, чем она успевает изменить свое решение, ее выносит из квартиры вниз по лестнице, на залитую солнцем улицу. Отныне Тео девушка в бегах.

Пруденс

Еще. Еще. Еще. Это смутная угроза, маячащая на горизонте. Зрители всегда довольны сиянием цирковых огней, но в следующий раз они хотят получить еще больше. Больше, лучше, с еще более опасными и головокружительными трюками. Они хотят видеть, что цирковая толстуха набрала больше веса и научилась играть на аккордеоне. Что гимнастка, которая висит на трапеции, вращается еще быстрее. Что появляются новые артисты и трюки. Без них цирк впадает в застой.

Когда Пруденс работает на манеже, она забывает о другой своей жизни. Она забывает о жестоких перешептываниях девочек-подростков в автобусе № 10, когда она едет домой с работы, а они смеются и отпускают шуточки вроде: «Если я буду вполовину такой толстой, пристрелите меня». Она забывает о двух лестничных пролетах до входа в свою квартиру. Колени визжат от напряжения; кости трутся о кости. Пруденс тяжело дышит, ее грудь равномерно вздымается и опадает. Пруденс потеет. Боже, как она потеет! И все тело болит. Если бы она приняла крошечную красную пилюлю, то боль бы прошла и появилась бы энергия для вечернего представления.

Но таблеток больше нет. Пруденс осматривала коридоры, когда дети уходили после уроков, но так и не увидела Теодору. Тогда она пошла в учительскую и нашла в каталоге номер Теодоры, но… звонить ей не очень удобно, правда?

В конце концов, она не нуждается в таблетках, внушает себе Пруденс, когда начинает подниматься по лестнице. Она прекрасно может обойтись и без них.

– Срок арендной платы истек еще вчера, Пруденс, – доносится голос со второго этажа. Крохотный Уэйн – мышонок, а не мужчина, – высовывает голову из-за двери своей квартиры. На нем грязная белая майка, и от него несет застарелым бурбоном, который он весь день цедит из кофейной чашки.

– Завтра, Уэйн.

– Значит, завтра. Мне тоже нужно оплачивать счета, Пру. Кредиторы так и лезут на спину. Люди не платят за квартиры, я не могу платить по счетам. Отопление, электричество, страховка, вывоз мусора. Все хотят денег.

– Да, Уэйн, я понимаю. Завтра день зарплаты. Я принесу деньги, обещаю.