Читаем Оглашенные полностью

Мы погружались в средневековую глубь. Глубь была буквальной, каменной и тесной. Или мои плечи стали значительно шире и рост? Я царапал за стены плечами, пересчитывал некие невидимые балки головой. Взбираясь по крутой лесенке, увидел я вдруг над собою звезду, свежий ночной воздух ворвался в мои подвальные легкие. Мы оказались на верху стены, окружавшей кремль. Стоя на ней, особенно можно было оценить ее толщину. Там мы стояли, подчеркнуто вдыхая и выдыхая. Это была граница. По одну сторону все молчало, слившись в ночи: постройки монастыря, невидимые, как бы сбились там в кучу, терлись пухло-белыми боками и дышали, – лишь острую колокольню еще можно было различить. По другую – убегали вдаль цепочки уличных фонарей, раздавался автомобильный гудок, стройно горели окна в громоздком порядке ближнего микрорайона… Глоток воздуха был как добрый стакан.

С этой площадки, обращаясь в никуда, просилось слово. Оно предоставлялось здесь Павлу Петровичу…

– И вот Он его создал… – Павел Петрович посмотрел налево и стал смотреть направо: то был мрак монастыря и свет новостройки. – Он сотворил пейзаж и пририсовал человека… Ошибка Айвазовского!.. Знаете, что занятно: что, может, и тут человека не он пририсовал, а?

– Так кто же? – И я посмотрел направо и налево.

– Пока что секрет, – поблескивая в ночи лукавством, сказал Павел Петрович. – Моя тайна. Впрочем, догадка, намек… Вам я скажу. Но не сразу.

– Понимаю, – я не то сказал, не то кивнул. Скорее кивнул.

– То, что вы понимаете, не важно, важно, что вы еще поймете, – сказал он несколько зловеще. – Сами рассудите… Мир был окончательно готов, когда в нем появился человек. Человек в нем ничего не создал. Он не сотворил пейзажа. То, что он сотворил, – он натворил, он испортил. Вы скажете, что телеграфные столбы, рельсы и аэропланы давно стали частью пейзажа… Именно что стали! Зверь носит под кожей пулю – и ничего, живет, прихрамывая. Человек не сотворил пейзажа, но он не сотворил и пожарища. И пустыня и пепелище – опять творение не его рук, они лишь – на его месте. Не им посеян бурьян, не им навеяны барханы. Единство пейзажа, разрушенное им, лишь брешь для действия законов этого единства, не им основоположенных. Хирург режет, но кто затянет рану, свернет кровь, оставит рубец? Кто оставляет рубец на Творении Божьем? Вы скажете: человек – и будете тысячу раз не правы. Человек наносит рану, а рубец – от Бога. Человек!.. – взвыл он. – Единственное слово, которое ничего не значит!

– То есть как? А что же тогда…

– Есть что-нибудь в этом мире, что может назвать себя?

– Да нет… – промямлил я.

– Вот наше слово! Данет… Чем не имя человеку? Зовет себя как-нибудь луна, сосна? Корова говорит: я корова? У них нет языка, скажете вы. А жизнь, бытие – разве не язык, разве не выражение? Нам дан язык слов, чтобы мы все назвали. Камень не скажет про себя, что он камень, а мы про него скажем. А кто же про нас скажет?.. Я – сказал Адам после грехопадения; ты – сказал Каин Авелю; он – сказал его потомок про другого потомка; он – это я, напомнил всем Христос… Ну где тут слово «человек»? Человек – это лишь местоимение: я, ты, он, они и, наконец, мы. А если он не местоимение, а человек, да еще с большой, этот венец творения, вершина эволюции, этот пуп земли, то он лишь фактор эрозии, коррозии, гниения, всяческого окисления… Стресс природы.

«А искусство»? – хотел было сказать я.

– А что искусство… – махнул он рукой. – И его не сотворил человек. Хотя это и единственно допустимая натяжка для называния его творцом или создателем хотя бы с маленькой буквы. И что оно доказывает? Что наивысшее создание рук человеческих почти не потребило материи. Что там потрачено-то на холст, краску, бумагу и чернила? На это природы хватит с избытком. На порождение еще одной природы…

Грозен был Павел Петрович и красив. Будто на горе стоял.

– И вы знаете – что? Знаете ли вы – что? Что на творчество никакого не требуется даже и времени? Человек его не знает, когда создает… Когда – любит… – Он вздохнул. – Перед смертью он обнаружит, что все остальное время он разрушал, то есть потреблял, то есть сам разрушался, вот и умер. Время! – взвыл он. – Кто ты? Может, ты – человек? Может, человек – это личинка такая, тля, моль пейзажа… личинка времени, куколка смерти?.. Как фараонов бинтовали? Не так ли, что они как куколки лежат? Пирамиды – памятники смерти… все попытки обессмертить, вынести за скобки времени окажутся памятниками смерти. Страх – уже культ. Здесь все меня, видите ли, переживет, «все, даже ветхие скворешни…». Мы снисходительны к пейзажу, но лишь к такому, что смертен с нами, – вскорости и скворешня рассыплется, нас догоняя… Что нам не нравится – так это черви… Черви, господи, черви, господи, черви… – забормотал он. – Начинается… – мрачно сказал он.

– Что – начинается?

– Время, его мать! Водка кончается – оно начинается. Они перетекают. Там нет зазора. Это одна вещь. Время тоже течет. Язык, он все скажет. Пора вскрыть этот могильник.