Читаем Оглашенные полностью

Странная это была помесь полного недоверия к экстрасенсизму и желания быть предельно честным в эксперименте… «Ну! – он зло сжал мне пульс. – Не сопротивляйся!» Ничего, кроме потертого же, как диван, пианино, которое стояло напротив и на которое я с удивлением смотрел перед тем, как глаза закрыть, у меня перед глазами не было. Пианино застряло под веками, будто я глаз не закрывал. Оттенок его черноты напоминал воду. Воду в речке Фонтанке, на которую выходили окна моей школы. Так же смотрел я в окно на эту воду, не слушая бубнения учителя, как сейчас смотрел на пианино и не слышал Зябликова… Я смотрел на воду из классного окна и думал, что это венецианское окно, имея в виду стекло. «Где ты?» – донесся до меня издалека голос Зябликова. «В Венеции», – усмехнулся я. «Ты знаешь адрес?» – «Нет, откуда?» – «Так спроси!» – «Кого?» – «Любого». – «Их много». – «Первого встречного! – он сжимал мой пульс с нетерпением. – Ну что же ты!» – «Неудобно как-то… Да я и языка не знаю». – «Спрашивай по-русски!» – приказал он. «Не получается». Я чувствовал вину. «Садись в гондолу!» – «А что я ему скажу?» – «Пусть везет, куда хочет, это все равно. Ну? – услышал я нетерпеливый оклик. – Что?» – «Плывем…» – «Скажи, чтоб причалил». Лодка ткнулась о три ступеньки, плескавшиеся в воде. Школа была напротив. Я ступил на берег у обшарпанного палаццо. «Входи!» – слышал я будто из лодки. «Странно, здесь нет входа…» – «Входи со двора! Ну?.. Есть вход?» – «Есть»… – голос мой достиг меня со стороны, слабый от расстояния. «Входи!» – «Да тут только лестница и маленькая дверка…» – «Отворяй дверцу!» – «Да тут только метлы какие-то, совки…» – «Совки… – нескрываемое презрение звучало в ухе. – Тьфу! Подымайся же!» – «Тут две двери… Я не знаю какая…» – «Толкай любую! Ну? видишь кого?» Это была довольно сумрачная и неприбранная, холостяцкого вида пустоватая комната, у скошенного окна помещался канцелярский стол и такой же стул. Никого. «Никого. Это не та квартира…» – «Там же еще комнаты есть!.. войди в следующую… Ну? Кто-то шарахнулся от меня. В сумерках я не сразу распознал лицо. Вот уж кого я никак не ожидал увидеть! Здесь мой брат, – сказал я. – Он испуган». – «Это нормально, – услышал я удовлетворенный голос. – Тонкие тела всегда пугаются. Спроси, может, у него есть выпить…» Брат мой смущенно заправил неприбранную постель, на которой спал, по-видимому, не раздеваясь, и обрадованно достал бутылку из холодильника. Он поспешно прикрыл его. Я успел заметить, что в остальном холодильник был пуст. «Ну, есть у него что-нибудь?» – «Есть, виски». – «Сколько?» – «Чуть меньше полбутылки». – «Это уже хорошо… Разливайте скорее!» Брат засуетился, принес два стакана, наскоро и плохо помытых. Насколько он был напуган моим внезапным появлением, настолько он был рад этому временному выходу из положения. Торопливо разлил, рука его дрожала. «Ну, чин!» – сказал он, и это было первое, что он сказал, и жадно выпил. «Ну, – донеслось до меня с того берега, – ты выпил?» В задумчивости я все еще крутил стакан в своей руке. «Он выпил, а я еще нет», – докладывал я. «Ну что же ты?! Давай скорее! Хлопни… хлопни… хлопни!» – эхом доносилось до меня, будто он сложил ладошки рупором и кричал через реку. Я наконец решился. «Хлопнул», – сказал я. «Ка-й-йф…» – громкий шепот прозвучал прямо в ухе, и с руки будто сняли наручник… «Говори теперь с ним о чем хочешь… Я не слушаю». Я растерялся, я не знал, как и о чем его спросить. Мне было его почему-то непереносимо жаль. Непоправимость – вот слово. Как приговоренный… Когда обжалованию не подлежит. Когда ты еще и согласен с приговором. Он был в здравом уме как никогда. И это было несчастье. Нам, собственно, не о чем было говорить: все было ясно. «Зачем ты это все учудил?» – спросил я, чтобы спросить. «Они обещали меня вылечить, и я остался…» – вот все, что он ответил, и улыбнулся вдруг слабой и нежной улыбкой отца. Черные волны рояля опять поплыли перед глазами… Я высадился, где сидел, напротив пианино… Рядом спал Зябликов, блаженно распавшийся. Я хотел его спросить, почему брат, о природе странного этого перерождения моей заморской подруги из женщины в мужчину. Зябликова было не добудиться. Я заботливо закинул его ноги на диван и укрыл пледом. Плед почему-то был отцовский, который он накидывал себе на зябкие плечи перед смертью.

Все это было не отсюда. И плед, и пианино, и диван. Откуда у меня пианино? Пианино было из квартиры Зябликова, в которой я тогда еще не бывал. Значит, это не тогда. Это потом было. Но плед-то был еще задолго до этого?..

Про кота я тут же навсегда забыл. Он не помещался ни в прошлом, ни в будущем. Никто не заметил: сначала он был только жив, потом он был более жив, чем мертв, потом более мертв, чем жив, потом только мертв… – никто не заметил. Сильные чувства чем хороши – от них устаешь. После этого я не мог жить один.

Господи! как хорошо иметь надежду! С каких пор мы надеждой называем отчаяние? «Это жизнь», как сказала одна ласковая жена, вставая в доступную позу, узнав, что у мужа умер отец.