Читаем Офицерский гамбит полностью

Его сердце наполнило неизбывное чувство благодарности. А ведь, несмотря ни на что, это исключительное, сногсшибательное чувство друг друга остается, не исчезает! И еще он беспричинно подумал: все, что делается для близкого человека, в конечном счете совершается для себя, ибо чудесным образом, по волшебству Всевышнего возвращается. И даже мысли и чувства способны пролетать тысячи километров, чтобы наполнить радостью кого-то, к кому ты проявляешь участие. Алексей Сергеевич чувствовал, как он бесконечно счастлив с Алей, как ему спокойно и комфортно с нею, даже тогда, когда ее нет рядом. Он с нежностью подумал о жене как об ангеле, святом полувоздушном существе, скользящем рядом и в то же время ненавязчиво ведущем его по жизни. Подумал о том, какой безумной радостью и спокойствием наполняется сердце, когда, озябший перед утром, он мог в полусне крепко обнять ее, встречая сонную улыбку, жар горячего, распахнутого тела и запах счастья. Славная и милая! Он еще раз отхлебнул из бокала бередящей кровь жидкости, и его заполнила, обволокла теплым и нежным шарфом нега умиротворенности, необъяснимой, тихой радости, которая случается лишь у людей, ведущих спокойный и вместе с тем неотвратимый, сосредоточенный поиск, живущих тонким, тактильным ощущением сегодняшнего дня. Они относятся к прошлому как к редкому явлению, которое можно созерцать, как некое кино, но не поддаются искушению оказаться в его власти. Он подумал, что они всегда жили, наслаждаясь настоящим, не испытывая навязчивого соблазна проникнуть в прошлое настолько, чтобы оно мешало построению будущего. Никогда не шиковали, просто сумели наполнить отношения нежностью и любовью. И Алексей Сергеевич очень хорошо знал, что в этом заслуга Али. Он, нелюдимый индивидуалист, расплавился под ее мягкой, но неуклонной лаской, как воск на солнце. Он, обладающий волей фанатика и цепкостью скалолаза, ничего бы не сумел сделать, если бы не она. И только с ней одной он теперь готов был делить и тишину, и стрекотание кузнечиков или шум барабанящего в окна ночного ливня. И наверняка благодаря ей прошлое в жизни Алексея Сергеевича оставалось той цепью событий, которые в виде логических причинно-следственных связей привели его к настоящему, и, решительно опираясь на них, он мог спокойно смотреть в будущее…

2

В первый миг встречи их захлестнуло сознание тщетности произносимых слов. Так бывает только с теми людьми, которые вместе пережили слишком много, для которых всякие иные эмоции уступают место сопереживанию, ясному и осознанному. Потому их объятия были по-мужски крепкими и по-братски родными. Алексей Сергеевич почувствовал в жилистых руках боевого офицера все ту же бесовскую, неистребимую временем мужицкую силу, которой обладают только люди тяжелых и опасных профессий. Артеменко отчетливо услышал запах здорового человека, терпкий, откровенный и сильный, лишенный всякой пикантности. А в глазах – все та же неистребимая ирония, забористая смешинка над всеми перипетиями жизни. Ему показалось, что Игорь совсем не изменился за десятилетие, только черты его обострились и как-то углубились; ярче стала носогубная складка, выперли две продольные борозды на лбу, жестче, каменистее стал подбородок. Он только хотел сказать другу, что тот не поддается времени, как Игорь Николаевич прохрипел ему на ухо свое впечатление.

– Вижу, Леша, что ты стареть не хочешь! Тебя, наверное, Алька в форме держит! – Он по-мальчишески одернул плечи, расправляя их. Совсем как в училище. И подумал про себя: «Да от тебя, брат, несет успехом за версту, деньжищами и ресурсами. Хотя лицо не стало широким, как у иных жирных тараканов… Не зря ли я подался на эту встречу?» Но искреннее и доброе выражение Артеменко тотчас убедило его, что все в порядке с их дружбой, хоть годы и покрыли ее слоем пыли да война присыпала пеплом.

– Наверное, – смеясь согласился Алексей Сергеевич. И тут же сам атаковал товарища: – А ты, чертище, как был, так и остался!

– Ну она хоть старому полковнику сырников нажарит? – лукаво щурясь, не унимался Игорь Николаевич, намекая на курсантские голодные походы в гости, в которых потребление домашней пищи безоговорочно заслоняло все остальные цели.

– Непременно нажарит, но только не сегодня. Она с дочкой на морях отогревается – видишь, какой у нас март сопливый. Того и гляди, снегом накроет.

– Э-э, да ты, видать, дорогой, Сельцы подзабыл. Неужто и под горячим душем уже привык мыться?!

– Ох, каюсь, подзабыл, подзабыл, каюсь…

Алексей Сергеевич нисколько не обижался на подколки друга, он знал, что это прорывается наружу его защитная реакция на шикарный вид столицы, на благополучие, на внешний лоск, к которому он совсем не привык и, верно, уже никогда не привыкнет.

– Ладно, пошли к машине, дома за чаркой все и обсудим.