Военный Совет фронта, ноябрь 1942 года».

— По самолетам! — дал команду Зорин.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

С пронзительным воем падал наш горящий бомбардировщик. Падал прямо в Дон. Со страшной скоростью близилась зеленая лента реки и горбатые, припорошенные снегом береговые холмы.

Метрах в пяти от воды летчику удалось вырвать самолет из крутого падения. Бомбардировщик дернулся вверх, потом ткнулся в крутой берег и, резко заскрежетав фюзеляжем по склону холма, замер. Из кабины самолета выпрыгнули Дружинин и Пылаев и побежали к реке. Через несколько минут за их спинами раздался взрыв.

— Жалко машину… — вздохнул Дружинин.

Друзья огляделись. На восточном берегу Дона тянулся полосой лес, а чуть левее, извиваясь змеей, уходил вдаль Хопер. Там строили переправу. Ветер доносил голоса людей, ржание лошадей, рокот подъезжающих к переправе танков.

— Ну что, Гриша, пошли, — проговорил Пылаев.

— Давай отдохнем малость, руку мне перевяжешь, а то смотри, крови уже полный рукав.

— Тьфу ты, как же это я… Давай, давай…

— Помнишь, как немцы переправились через Дон и рвались к Волге? — задумчиво сказал Дружинин. — Тяжелое было время…

Он вспомнил, что где-то здесь на правом берегу Дона Колосков похоронил своего штурмана. И, повинуясь какому-то душевному движению, тихо сказал:

— Вот мы и вернулись, Борис.

— Ты о чем? — удивился Пылаев.

— Вспомнил Банникова. В этих краях его убили… На руках Якова умер. А Якова тяжелораненого разведчики подобрали и привезли в госпиталь, — после паузы он продолжал: — Якова я перед самым вылетом видел. Он собирался к командиру дивизии. Родные у него в этих краях. Думал разрешение взять, слетать к старикам.

— А разрешат?

— Разрешат. Летчиков хватает.

В небе послышался ровный гул. Большой отряд наших самолетов шел на запад. Могучие машины летели строгими рядами, как-то спокойно, неторопливо, уверенно.

Дружинин проводил их взглядом, и опять его мысли вернулись к погибшему другу.

«Эх, Борис, Борис! Дожить бы тебе до этих дней… Невыносимо думать, что унес ты с собой в могилу горечь тех дней нашего отступления, наших поражений. Конечно, в победу ты верил, как и все мы. Но одно дело верить в нее, и совсем другое увидеть ее своими глазами, увидеть много наших самолетов в нашем небе…

Некоторое время спустя летчики двинулись к переправе. На полпути их нагнала легковая машина. Из кабины выпрыгнул высокий военный.

— Молодцы, ребята, — сказал он. — Приношу благодарность от всей дивизии, — и, пожимая летчикам руки, продолжал: — Я полковник Донской, командир дивизии. Видел, как вы с врагом расправились. Здорово нас выручили. Попали мы в переплет. На середине реки застряли, ни назад, ни вперед, а он знай садит… В гости надо бы вас всех пригласить — попотчевать, да сами знаете, некогда. Скажите, кого благодарить? — спросил полковник, вынимая блокнот.

— Партию большевиков.

— Крепко сказано, а вспоминать о ком же?

Пылаев улыбнулся.

— Вспоминайте летчиков-гвардейцев. Полковник обнял летчиков, потом вскочил в машину и, взмахнув рукой, уехал.

Летчики долго смотрели ему вслед, а потом Пылаев тронул Григория за плечо:

— Пойдемте, товарищ капитан, — сказал он. — У нас сегодня заседание комсомольского бюро. Шеганцукова в кандидаты партии рекомендуем.

* * *

С высоты ста метров Яков внимательно смотрел вниз. Сейчас должно было быть Крамово, местечко, освобожденное нашими войсками сегодня ночью. В Крамове жили родные Якова. Сегодня утром он попросил Зорина позволить ему навестить родных. Он был уверен, вернее, уверял себя, что они живы, что ничего недоброго не случилось с ними. Подполковник разрешил, но только вечером, когда полк перелетит на новый аэродром.

Яков летел с инженером наместо новой стоянки самолетов, смотрел вниз, узнавал родные места… Внизу белели меловые горы, широкие поля, заросшие бурьяном… А вот и Крамово. Здесь его родина. Первые радости, первая любовь… Где-то сейчас та, которую он впервые поцеловал вон в той рощице за мостиком?

якоб сделал круг над местечком… Крамово было разрушено. И в который раз за время войны в сердце Якова вместе с болью, вместе с жестокой тревогой вспыхнула ненависть к врагу. К тем, кто превратил цветущую степь в бесплодную, к тем, кто шахты, лежавшие там внизу, сравнял с землей, к тем, кто украл у миллионов не только радость, но и жизнь…

В полдень бомбардировщики прилетели на новое место базировки, и экипажи, получив задание, с хода улетели преследовать вражеские наземные войска. Колосков отправился в Крамово.

Вот она, когда-то широкая, нарядная, оживленная улица Ленина, центральная в поселке. Вместо домов — груды битого кирпича. Не доходя угла Советской, возле большого уцелевшего здания Яков остановился. За этим углом должен быть дом, где он родился. Что там его ждет? С замирающим сердцем Колосков шагнул за угол. Дом его был разрушен. Среди развалин бродил какой-то старик. Срывающимся голосом Яков спросил его:

— Дедушка, а где же хозяева?

Старик обернулся, и Яков узнал своего отца. Тот смотрел на него неподвижным взглядом куда-то в пустоту.