Читаем Однополчане полностью

— Да ты понимаешь, что говоришь, — только и смог проговорить ошеломленный Пряхин.

— Понимаю, — почти кричал солдат. — Вам хорошо. В небе просторно, есть куда удрать. А матушке-пехоте да нам, артиллеристам, каково?.. Куда от немецкой бомбы денешься? От самого Белостока отступаем. А где, я спрашиваю, наши истребители? Кто хозяин в небе? Они или вы? До войны все пели: «Наш бронепоезд стоит на запасном пути». Вот и простоял, пока не кольнули в зад, а теперь вот бежим…

Большие серые глаза солдата зло сузились.

— Так ведь все это временно. Напали на нас воровски, врасплох.

— Агитировать пришел, так проваливай, — солдат отломил большой кусок хлеба, швырнул в пруд. — Слышал тысячу раз. Скоро немцы Могилев возьмут, и Белоруссии нет. А это мой край. Отсюда никуда не уйду.

— Ясно. Значит, домой решил, а воюют пусть другие. А совесть твоя где?

«Вот черт, словно мысли мои читает», — подумал солдат и растерянно ответил:

— Я с собой в кармане не ношу эту совесть…

— Но человек без этого не человек, а просто дерьмо.

— Значит, я, дважды раненный, по-твоему, дерьмо? — артиллерист вскочил на ноги, быстро схватил винтовку и направил на Пряхина. — Ты иди, куда шел, а не то… — Лицо потемнело.

Пряхин, сдерживая себя, спокойно ответил:

— Ты что ж, дурак, в своих стрелять… Эх ты…

Некоторое время они молча смотрели друг другу в глаза. Потом солдат медленно опустил винтовку, отвернулся, глуховато заговорил:

— Все нутро горит. Места себе не нахожу. Сколько людей гибнет…

— Кури, — предложил Пряхин, доставая из кармана помятые папиросы.

Курили молча. Каждый думал о своем.

— Родные близко? — прервал молчание Пряхин.

— В Старом Быхове. Мать и сестренка, — неохотно ответил артиллерист.

— Эти места мне знакомы. Несколько лет прослужил. Скажу тебе по правде, дела наши с тобой на данном этапе неважные, в этом ты прав. Немец нас обхитрил. Первым налетел на наши аэродромы, больше половины самолетов уничтожил. Многие летчики даже взлететь не успели. У нас на один самолет двадцать человек приходилось. Но — воевали. Один против десяти. Гибли многие, а не трусили, не сдавались. Самолеты у нас устаревшей конструкции. Сейчас, говорят, за Волгой новые готовят. Рабочий класс старается. Поскорей бы получить их. Показали бы тогда фашистам. Вот так, солдат. А победим мы обязательно. Не агитация это, не громкие слова. Уверен я в нашей победе. Иначе быть не может. Трудно сейчас нам. Очень трудно. Это верно. А только веры терять нельзя, — и после паузы: — Где часть-то твоя, солдат?

— До войны в Витебске была. В субботу нас по тревоге отправили к Белостоку. Не доехали, немец остановил. И опять не повезло нам. Мы не успели развернуться. Многие в окружении остались, многие полегли. Небольшая группа с боем отошла. Я в той группе был. Под Минском ранило меня в ногу. Комиссар всех раненых отправил в Рославль. Опять не доехали… На берегу Березины немцы налетели. Я один остался в живых. Только вот голову на переправе поцарапало осколком.

— Звать тебя как?

— Николай Денисов.

— А меня Петро, фамилия Пряхин. Из Смоленска родом. Отец и мать там.

— Вот и познакомились.

— Да, познакомились. Невеселое знакомство у нас, солдат. Вот что, пойдем со мной в Могилев, а то пока дойдешь до Быхова, в тылу у немцев останешься.

— В спину буду их бить. Винтовку с собой несу. Понимаешь, летчик, к родным надо заглянуть. Наказ им дать, как с фашистами разговаривать. Неровен час, может, больше и не свидимся. Оттуда в Брянск махну, первоначально там служил. Россию спасать надо…

— Гляди, тебе виднее. Солдат ты неплохой, понимаешь, что и как надо делать. А если в Быхове застрянешь, жаль будет.

Выйдя на гладкую укатанную дорогу, Пряхин оглянулся. Подняв над головой винтовку, Денисов крикнул:

— Не серчай. Бей гадов в воздухе, а на земле порядок наведем. Будь спокоен!

Штурман сдвинул на лоб летный шлем, улыбнулся солдату. Потом напрямик зашагал к городу. Вдали на возвышенности показались многоэтажные здания Могилева. И вдруг до него донесся приглушенный расстоянием голос Денисова.

— Летчик, постой! Вместе пойдем.

Солдат, припадая на одну ногу, догонял Пряхина.

* * *

Константинов вылез из кабины и, приминая высокую траву, выбрался на дорогу. Ветер клонил к земле тучный колосья. Они гнулись и ломались под тяжестью спелого зерна. Богатый был урожай в этом году.

Константинов бросил кожаное пальто на камень у дороги и сел. Пряхин вернется не скоро, есть время подумать. Тяжко, паршиво было на душе. Опять сорвался. Неужели не встать ему на ноги, не одолеть себя? Когда с комиссаром говорил, уверен был, что с трусостью покончено, что сумеет взять себя в руки. А что получилось? Как только показались вражеские самолеты, он почувствовал, как все плотней и плотней опутывает его липкая, противная паутина страха. Не стряхнуть ее, не разорвать. А когда ногу царапнуло, и совсем голову потерял. А теперь страшно подумать, что будет дальше. Не поверят ему больше. А если и поверят, то сможет ли он оправдать это доверие? Неужели это конец? Неужели не избавиться ему от этого недуга? И откуда это взялось? Откуда?..