Читаем Одна строчка в летописи (СИ) полностью

— Беда с ним приключилась. Года за три до Куликовой битвы пришёл на земли нижегородские татарский царевич Арапша. Дмитрий Иванович уже тогда силу свою знал и воспротивелся Орде чумазой. Послал он в помощь Нижнему Новгороду полки свои московские, а Пересвета воеводой назначил. Невелик был Арапша силой и усмирить его князь хотел, да только позор полки русские для себя нажили. Он, Арапша, сказывали, зело мал ростом был, но воин матёрый. Схоронился он в лесах мордовских, словно в степь ушёл., а сам соколов наших стерёг.

Поискали Арапшу полки Пересвета — не видно нигде поганого. Послали дозоры далёкие войско стеречь, а сами бражничать принялись на берегу реки Пьяне. Поостерёг Пересвет князя (командовал Иван Дмитревиеч Нижегородский), но не послушал тот.

15

Молод был, яки трава муравая через неделю, как снег истает. Доспехи сняли и мёд хмельной по кругу пустили. Арапша же тем временем сбил дозоры без крика и шума, а потом уж над пьяным-то войском русским покуражился. Налетел, словно смерч, и погубил всех соколов пьяных, а кого и в полон взял. Дорога была открыта ему, пошёл он смело города русские жечь…

Спустя какое-то время послал князь Дмитрий Иванович посольство в Орду повыкупить душ христианских из их полона и привезли ему Пересвета. Он цел оказался, а князь Иван Дмитриевич погиб на Пьяне реке. Упал Пересвет в ноги князя и заплакал, как дитяти малое:

— Прости ты меня, государь, за ум мой скомороший. Дозволил я Арапше побить дружину славную. И зачем ты, княже, дал откуп великий за душу мою тёмную! Поделом мне было всю жизнь в плену сидеть ордынском.

Поднял его Дмитрий Иванович, поцеловал и простил. Но Пересвет, совестливая душа, не смог боле людям в глаза смотреть. И попросил князя отпустить его с миром в Троицкий монастырь к Сергию Радонежскому грех свой перед Русью замаливать. С тем и ушёл. Жене своей только весточку послал: не жди, мол, и прости.

Захарий замолчал, а Ефросинья зашмыгала носом.

— Не знал я этого, Захарий Иванович, — промолвил Никита, благодарствую за ум-разум. Зато дальше я всё знаю из разговоров в народе как Пересвет-богатырь зачинщиком битвы был и погубил басурманина Челубея. Правда, в летописи Софония Рязанца (1) этого момента почему-то нет. Как так? Почему он не описал этот геройский поединок?

— Ой ли, Никита, — усмехнулся Захарий, — всё ли ты ведаешь? Считай, полтысячи бояр именитых пало в тот день, да двенадцать князей. Ведаешь?

— Ведаю, Захарий Иванович.

— Все они похоронены князем Дмитрием Ивановичем на Непрядве реке при Куликовом поле. Ведаешь?

— Ведаю.

1. Первая летопись о битве. Написана не позднее 1393 года.

16

— А Александра Пересвета убиённого через всю Русь-матушку везли в Москву и с почестями положили в Симоновском монастыре.

Вот и спрашиваю я тебя: за что честь такая ему выпала?

За поганого Челубея?

— Не-е зна-а-ю, — удивившись такому повороту, в растяжку ответил Никита, — я и не задумывался над этим. А, действительно, почему, Захарий Иванович?

— Потом скажу, когда по порядку до битвы дойдём, — уклонился Захарий, довольный, что загадал загадку учёному монаху и подмигнул Ефросинье.

Ефросинья одобрительно кивнула мужу, мол, знай наших и неожиданно предложила мужикам выпить мёда.

— А что? — сразу оживился Захарий, — выпьем, Никита?

— Вроде бы грех пить в постный-то день, — зачесал затылок Никита, — да Бог простит: уж больно велика честь выпить с самим Захарием Тютчевым.

Они стали выпивать, а Ефросинья никак не могла наудивляться на своего Захария. Как он помнит всё? Стар же, как пень мохом поросший. Вот она, хотя и слышала от мужа все эти истории много раз, которые он вначале рассказывал для сынов, потом для внуков, а теперь и для правнуков, тут же забывала все даты и имена. Уже через пять минут она не могла сказать, как звали хана, о котором рассказывал в очередной раз её муж — то ли Манра, то ли Хонжа, то ли Возжа. И как он может в этаком-то возрасте помнить все эти басурманские имена?

В деда своего, наверное, — подумала она в очередной раз, — свекровь сказывала, что память у него острой, как у юноши до самой смерти была. Вот и Захарий такой же: все считалки детские помнит. Прибегут, бывало, правнуки со двора и спрашивают:

— Деда, деда! Расскажи нам считалку про пирожки с зайчатиной, мы в прятки хотим поиграть, да считалку забыли. Захарий им и расскажет. А вот она уже всё позабыла: и как с подругами в куклы играла, и какие у них были считалки.

Никита собрался уходить и начал собирать свои дощечки.

— Поведай, Никитушка, что ты там накорябал. — попросил Захарий. — Дюже интересно.

17

Никита взял в руки дощечку и прочитал:

Что за шум над рекою над Пьяною,

Эхом смертным над Русью разносится?

То ордынцы, лисицам сподобившись,

Пьяных витязей русских затравливают.

Захарий был поражён.

— Не сказывал я тебе про лисиц-то, Никита, — растерянно проговорил он. Затем покачал головой и добавил:

— А всё-таки ладно у тебя получилось. Слышь, мать, вот как истории сказывать-то надо.