Читаем Одна строчка в летописи (СИ) полностью

— Пришло время вам, братья, спасти войско русское и наказать подлых захватчиков, — прокричал воевода Боброк. — За Русь Святую! Налетели мы на тыл и пали ордынцы во множестве. Им бы резерв на нас бросить, защитить тыл свой, да все их люди в сражении. Дрогнули они и заметались. Главный полк, видя нашу атаку, воспрянул духом, надавил по центру. Совсем плохо ордынцам стало: меж двух огней попали. Тут и полки правой руки поднатужились, обходить супротивника вдоль Непрявды начали, а славные коломенцы — резерв добивать. Что тут началось! Закричали поганые и в ужасе и побежали, яки ведмедь напуганный. Своих лошаками мнут и давят, лишь бы ноги прочь унести. Э-э-эх! Разгулялась тут конница русская: пятьдесят вёрст по степи неумытых гнали и… умывали кровью.

А потом тишина райская на поле Куликовское упала. Победа!!!

… Сполз я с коня и долго лежал, отдыхаючи. Не было никаких мыслей, никаких чувств, никаких желаний. Словно это не я, а кукла деревянная. Только к вечеру, когда остатки Орды были уже далеко, я опомнился, пришёл в себя.

— Я жив! — заликовало сердце. — Победа! И я жив! Жив! Жив!

Зачали обниматься, прославлять князя Дмитрия Ивановича, Пересвета, других знатных воинов. Опосля стали ходить по полю и смотреть на уснувших навсегда героев, лежащих на залитой кровью траве с чувством вины оттого, что мы остались живы, а они погибли. Нашли Пересвета.

— Видите, братья, зачинателя своего, — обратился князь к воинам, — ибо этот Пересвет, пособник наш, благословлённый игуменом Сергием, и победил сильного и злого Мамая, от которого испили бы мы смертную чашу.

Восемь дней хоронили мы героев. Двести пятьдесят три тысячи русских воинов легли в могилы на берегу Непрядвы. Руки устали землю рыть, готовя погибшим почивальные места. А Пересвета князь приказал вести в Москву и похоронить в Симоновском монастыре.

По всей видимости, Захарий рассказал всё, что хотел. Он замолчал и отрешённо гладил кошку, забравшуюся к нему на колени.

38

— Я всё записал, Захарий Иванович, — взволнованно произнёс Никита. — Завтра я не приду: буду новую летопись писать. А потом, когда я её с митрополитом согласую, я приду к вам её зачитать.

Он быстро собрал свои дощечки и ушёл, а появился только через две недели, когда Захарий уж перестал его ждать.

Он выглядел смущенным, но и радостным.

— Написал, что ли? — спросил Захарий равнодушным тоном, изо всех сил пряча своё любопытство.

Как и сказать-то не знаю, Захарий Иванович. Записал я всё и к митрополиту понёс. Выслушал он меня внимательно и….запретил летопись менять!

— Правду ищешь? — спросил он меня. — Пересвет — спаситель Руси? Нет! Пересвет был простым воином. Он, как и все павшие в тот великий для Руси день, выполнил свой долг и внёс свою долю в победу всего народа. А истинным вдохновителем, организатором и руководителем борьбы был великий князь Дмитрий Иванович. Он и победил Мамая! Так записано в летописи, так и оставим потомкам. А вот Захария Тютчева ты внеси в летопись: заслужил он.

— Внёс я, Захарий Иванович, — засуетился Никита, — вот послушайте это место:

*Князь же Дмитрий Иванович послал к нечестивому царю Мамаю избранного своего юношу, по имени Захарий Тютчев, испытанного разумом и смыслом.*(1)

— И только-то? Всего одна строчка? — расстроился Захарий.

— Одна строчка, вы говорите! — воскликнул Никита. — Как бы я хотел быть одним только именем в летописи Руси! Да, Захарий Иванович Тютчев, о Вас всего одна строчка, но какая же это величайшая честь — быть вписанным в летопись Руси!

Пройдут тысячи лет, народятся многие поколения, но ваше имя, Захарий Иванович, будут знать и прославлять благодарные потомки земли нашей!

— Слышь, Ефросинья? — уже радостно спросил Захарий. — Вон Никита говорит, что нас с тобой люди через тысячу лет помнить будут. Знай наших! За это, Фросюшка, даже и в постный день выпить не грех. По сему, голубка моя сизокрылая, налей-ка нам с

1. Сказание о Мамаевом побоище.

39

Никитой медка.

— Забористый мёд-то, — выпив, сказал Никита, — опять, однако, как прошлый раз, до храма не дойду… Ещё вопрос у меня имеется, Захарий Иванович. Вот прежний митрополит Киприан, царство ему небесное, не верит Софонию. В его записях указано, что у Дмитрия Донского от силы было тясяч сто пятьдесят. Что вы на это скажите?

— А, что, митрополит Киприан был на побоище — прищурившись, спросил Захарий. — Может, он и счёт вёл? Софоний, видите ли, врёт. Сам он брехун кремлёвский! Да в те времена его и на Руси-то не было вовсе.

— Тише, тише, Захарий, — испугалась Ефросинья, — не приведи господи, услышит кто-нибудь.

— Пусть все слухают, — не унимался Захарий, — счётовод он хренов, а не митрополит после энтого. Да в одном ряду только шесть тысяч ратников билось, а рядов тех было около пятидесяти. Коли б меньше, то как бы мы конницу ордынскую удержали? Митрополита молитвами, что ли? Да ещё засадный полк?

— Я тоже согласен с вами, — подхватил Никита, — прав Софоний — не меньше триста тысяч.

Чтобы успокоить мужа, Ефросинье пришлось налить им ещё по ковшу браги. Выпив, уже порядком захмелевший Захарий завёл речь о своём возвращении с битвы.