Читаем Одна против всех полностью

— Деньги? Для меня не существует такого понятия, как деньги. Они были у меня всегда, с самого рождения, и с каждым днем их становится еще больше. Для меня это так же привычно, как и воздух, которым я постоянно дышу. Но это не самая подходящая тема для разговора. Ты спросила, почему я так с тобой откровенен? Что ж, я отвечу: потому что через час ты уже вообще ничего не будешь помнить. Как мне объяснил профессор Мамонтов, в твоем мозгу просто сотрут всю информацию из клеток памяти, а потом по новой запишут то, что мне нужно. Твоя личность как таковая перестанет существовать. Он настроит твое сознание на полное подчинение только моему голосу…

— Да это же бред сивой кобылы! — опять не выдержала я. — Такого просто не бывает!

Он рассмеялся.

— Вот и все мои друзья так говорят, когда впервые слышат. Им тоже это все кажется фантастикой. Однако благодаря мне это стало реальностью. И поверь, многое из того, что делают сегодня в моих лабораториях, уже давным-давно практиковалось в советских психушках и НИИ КГБ, только в гораздо более грубой и бессмысленной форме. Слышала, наверное, о «блокаде памяти», о психотронном кодировании, о сентетивном гипнозе и так далее?

— Скажите, вам меня не жалко? — всхлипнула я, умирая от жалости к самой себе.

— Честно? — серьезно спросил он. — Очень жалко. Будь ты хоть немного глупее, я бы сделал тебя своей любовницей и время от времени посылал тебя убирать конкурентов. Но, как я уже убедился, ты не из тех, кто добровольно согласится идти против своей совести. Поэтому я использую тебя только один раз и, пардон, уничтожу…

— Так вы это уже давно задумали?

— Как только услышал о твоих подвигах, а что? — Он удивленно посмотрел на меня.

— А профессор сказал, что это он придумал, когда меня только увидел, — наябедничала я на Мамонтова.

— Это у них случается, — мягко улыбнулся Евгений. — Они все немножко сумасшедшие и очень тщеславные. Пусть тешатся, пока есть возможность. Главное, чтобы отрабатывали деньги, которые я им плачу.

Он посмотрел на часы, встал со стула, расправил пиджак и ставшим вдруг холодным тоном произнес:

— Прощайте, Мария. Честно говоря, вы мне очень нравитесь как женщина. Но вы сами выбрали себе другую участь. Мне искренне жаль…

Склонив голову в коротком поклоне, он развернулся на месте и быстрым шагом вышел прочь из комнаты, оставив меня гадать, с кем я беседовала — с хорошим, но больным человеком или с законченным негодяем. Тотчас же в комнату вошли Мамонтов и еще двое молодых мужчин в больничных халатах и шапочках. Вслед за ними уже знакомая мне мужеподобная медсестра вкатила двухэтажную металлическую тележку с накрытыми белой материей полками. На тележке что-то многозначительно позвякивало, от чего по моей спине сразу же побежал неприятный холодок. Господи, неужели это не сон?!

— А вот и я! — радостно объявил, потирая руки, профессор, член-корреспондент Академии наук. — Заждалась небось, девица-красавица?

Беспомощно дернувшись на постели, я еще раз убедилась, что вырваться невозможно, и, отвернувшись к окну, затихла. Пусть делают что хотят, мне уже все равно, лишь бы это все поскорее закончилось.

— Так, ребятушки, подготовьте мне пациентку к операции, — скомандовал Мамонтов.

Я уж было обрадовалась, подумав, что сейчас меня распеленают и я накостыляю тут всем по первое число, но не тут-то было. Ребятушки сели с двух сторон на кровать, один, сграбастав двумя руками мои волосы, поднял их вверх, оголив шею, а другой начал тщательно протирать ее со всех сторон смоченной спиртом ваткой. Через минуту нежная кожа на моей шее покрылась красными пятнами, а сама я от запаха спирта слегка захмелела.

— Готово, Аркадий Викторович, — доложил ассистент, выбрасывая ватку в специальную металлическую ванночку на тележке.

— Отличненько! — расцвел в улыбке профессор. — Уступи-ка мне место, Олежек, а ты, Славик, держи ей голову покрепче, чтобы не трепыхалась. Сам понимаешь, операция очень сложная, требует тонкой работы. Маша, повязку!

Медсестра подошла к нему сзади и ловко окрутила его противное лицо марлевой повязкой, умудрившись при этом не задеть очки.

— Перчатки. — Он поднял согнутые в локтях руки и пошевелил пальцами.

Услужливая медсестра тут же вытянула из кармана резиновые перчатки и аккуратно натянула их на морщинистые руки профессора. Мельком взглянув на них, он удовлетворенно проговорил:

— Тэк-с, начнем, господа.

Он приблизился ко мне, деловито осмотрел истерзанную шею и поднял руку.

— Шприц.

Сестра подала ему шприц.

— Славик, ты держишь?

— Держу, профессор. — Славик еще сильнее вцепился в мои волосы, и я закусила губу от боли.

— Олежек, ноги.

Олежек бросился к моим ногам и навалился на них всем своим центнеровым весом.

— Замечательно, — сказал профессор, наморщив лоб, и выдавил из шприца воздух. Потом осклабился. — Ну что, голубушка? А ведь тебе сейчас очень крупно повезет — ты станешь бессмертной. Небось рада?

— Может, не надо, профессор? — взмолилась я.

— Глупости, — посуровел он, нахмурив брови и примеривая шприц к моей шее. — Маша, ты когда-нибудь встречала более неблагодарную тварь, чем эта?