Читаем Один полностью

Причем я вспоминаю себя начинающимся поэтом. Когда какой-нибудь такой весенний захлебывающийся ветер, и ты, проводив любимую, два часа процеловавшись в подъезде, стоишь ночью на остановке и ждешь последнего автобуса — ну, стихи сами приходят в твою голову, их надувает этим ветром весенним! Идиотские стихи, плохие, какие угодно, но почему-то ты начинаешь говорить стихами. Это неизбежная вещь.

Поэт — это такая же бессмертная в обществе институция, такая же бессмертная фигура, как пахарь, плотник… Ну, плотник, допустим, и пахарь отмирают, это все начнут делать умные машины, но врач не денется никуда, и полковник не денется никуда, и разведчик не денется. То есть поэт — это такая функция организма, функция человеческой природы. Кто-то делает это хуже, кто-то — лучше. Но не думайте, пожалуйста, что это может умереть. Потому что, знаете, поэт не для того существует, чтобы усложнять чей-то слух; поэт существует не для, а потому что. Вот это очень важно.

«Попал ли Веллер в яблочко, сравнив появление Собчак с вбросом баскетбольного мяча в компанию, нацеленную на изнасилование?»

Очень может быть. Может быть, действительно планировалось тотальное изнасилование общественного мнения, а тут Собчак бросила мячик или сама оказалась этим мячиком. Во всяком случае, жесткости, жестокости стало, мне кажется, меньше. То есть у меня есть ощущение, что атмосфера общественная несколько улучшилась в этом смысле.

«Спасибо, что вспомнили Сусанну Георгиевскую. Повесть «Отец» я перечитываю регулярно, она очень благотворна».

И для меня она была очень благотворна, Наташа, спасибо. У меня, кстати говоря, в первой повести, в «Гонораре», там довольно знаковая для меня цитата: «Хорошо, хорошо, хорошо под дубами». Помните, в повести «Отец», когда Сашу еще маленьким мальчиком привели в психлечебницу, и там женщина старая его обняла, плакала и приговаривала: «Хорошо под дубами». Это был один из таких текстов, на меня подействовавших очень сильно. Тем более что сама Георгиевская несколько раз от депрессии лечилась, и она атмосферу этих мест знала.

«Как вы думаете, существуют ли в реальности такие люди, как Александр Бабич? Хочется, чтобы были».

Да, были. И я их знал. Кстати, тоже врача. Я в детстве болел часто, и ко мне такой доктор приходил. И поскольку он довольно часто у меня бывал… Я после пятнадцати лет никогда не болел ничем, слава богу, а до пятнадцати (ну, пока гланды не дернули) у меня, в общем, довольно часто случались ангины. И это тяжелая вещь, неприятная. И вот он приходил, меня всячески утешал и со мной подолгу разговаривал. Кстати говоря… Ну, он потом эмигрировал, стал в Штатах очень известным кардиологом. Но он-то, собственно говоря, и был, как мне кажется, внешне очень на Бабича похож. Ну, у этих частых болезней были свои преимущества, потому что я успел перечитать всю домашнюю библиотеку. А что еще мне было делать? В школе, мне кажется, я гораздо меньше заполучил бы.

Вот повесть «Колокола»… Вы правильно пишете, что «здесь любовь особенная. Почему? Неужели потому, что возрастная? Потому что девушка молодая, а он в возрасте? Или там описаны люди, обладающие даром любить, который не всем дается?»

Ну, вы правы, что это отчасти автобиографическая коллизия. Действительно, ее первый муж был ее старше значительно. Но не в этом дело. Знаете, я очень пунктирно знаю ее биографию, о ней же мало написано. Может быть, я фактологически неправ. Но тут проблема в ином. В «Колоколах» же… Понимаете, она не зря не зря называется «Колокола». Он композитор. И их любовь основана на общем понимании их дела.

Я всегда повторяю любимую фразу Марии Васильевны Розановой, которую, бог даст, довольно скоро увижу, и клянусь вам, что по многочисленным просьбам интервью у нее возьму. Она долго молчит, но здесь мы обещали поговорить. Так вот, у Розановой была великая фраза: «Самый крепкий роман — производственный». Я думаю, что когда люди заняты общим делом, у них, так сказать, ну выше шанс постичь друг друга. И в «Колоколах» вот эта любовь — это такая версия музыкального творчества, если хотите.