Читаем Очкарик полностью

Дуня молчала. Однако он был уверен, что она открыла глаза и надула губы, не веря своим ушам. За окном темнело. Они оба вглядывались в облетевший орех, ветки которого гнул ветер. Петр подумал, что они сейчас похожи на это дерево. Срослись в один сильный ствол, но единственное, что они могут, — это подчиниться силе вихря. Держаться и ждать, когда он пройдет. Но Петру надоело прятаться. Он чувствовал, что силы начинают покидать его. Дома ему привили уверенность в том, что он сможет добиться всего, чего хочет, если будет обдумывать каждый шаг и заранее подготовится к последствиям. Он не был азартен. Из-за Дуни он остался дольше, чем планировал, в этом грустном городе, выросшем вокруг небольшой пилорамы, жизнь в котором подчинялась лозунгу: «Кто не работает, тот не ест». Работа означала только физический труд. Интеллигенцию здесь не уважали. Это рабочий всегда будет в Хайнувке паном, говаривала его мать, когда отдавала ему последние деньги за проданную землю отца, чтобы он оплатил репетитора по французскому.

И Петр уехал. Он был на последнем курсе Вышей школы сельского хозяйства — «главной школы разбрасывания дерьма», как называли ее студенты. Но учебы Петру было мало. Он вступил в Союз социалистической молодежи, начал стажироваться в «Современной газете», органе компартии, выходившем под лозунгом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». На каникулы он приезжал домой. В этом году они не удались. На второй день после приезда он подвернул ногу и попал в больницу. С этой ногой у него часто случались проблемы. В детстве он сломал ее, и она неправильно срослась. Но, благодаря этому, он опять встретил Дуню.

В восемнадцать лет она сбежала из дома и какое-то время жила у них. Она занималась им, читала ему сказки. Была ближе сестры, которой у него никогда не было. Тогда в больнице он снова увидел ее и сразу же влюбился. Уже закончился октябрь, а он все никак не мог уехать. Сначала врал ректору, что собирает материал о пилораме. Потом, что у него заболела мать. Это как раз соответствовало действительности. Родительница не могла пережить, что он перечеркивает свою жизнь ради какой-то белорусской сироты. Потому что в Хайнувке Петра удерживали только стройное тело любовницы, ее нежные руки и заботливый взгляд зрелой женщины. Других причин не было. Наконец его место стажера занял кто-то другой. Петру некуда было возвращаться. Если бы не Дуня, сейчас он сидел бы в редакции и комментировал региональный пленум ЦК. У него было много других предложений, например, полставки в министерстве, но ему казалось, что без любимой он не сможет существовать. Он остался, хотя Дуня просила его, чтобы он думал только о себе. «Если ты будешь счастлив, ты сможешь одарить этим счастьем и других. Я свое уже получила и никогда не забуду этих минут».

Он не слушал ее. Просто знал, что Дуня любит его, хотя она никогда не говорила ему об этом даже в самые интимные моменты. Он чувствовал, что они созданы друг для друга. Физически, ментально. Петр на самом деле умел читать ее мысли. Она боялась его. Никого и никогда она не подпускала так близко. А когда он бросил на весы свою карьеру, но перевесила любовь к ней, она расплакалась. Никогда ранее он не видел, чтобы она так страдала. Это стало главным доказательством.

— Здесь пожирают не таких, как все. Им не рады. Дурак ты, идиот! — Она бросилась на него с кулаками.

Потом они безудержно любили друг друга. Словно Дуня хотела понести наказание за то, что испортила ему жизнь.

То же самое ему сказала мать.

— Здесь для тебя нет никаких перспектив. Это город рабочих, а не интеллектуалов.

Он полгода искал работу. Но в городе не издавалось ничего, кроме фабричной брошюры. Над ее выпуском трудились несколько аппаратчиков. У него не было серьезных покровителей. Наоборот, он стал обладателем волчьего билета. Все местные знали его отца Сташека Галчинского, предателя. Не помогло и то, что родители взяли девичью фамилию матери, Бондарук. Люди все еще помнили. Если бы Станислав был жив, он силком выставил бы сына из города. Он не затем давал ему образование, чтобы парень сейчас проходил через то же, что и он в свое время. «Такой позор ничем не смоешь», — сказал он на смертном одре и скончался в муках.