Мою настырность было бы трудно понять, но был и еще один резон в моем поведении. Дело в том, что за день до собрания Борисова вызвала меня к себе в кабинет и сообщила, что «есть мнение» избрать меня секретарем комсомольской организации школы. Возражать я не стал, но во время собрания уже прикидывал, с кем придется работать в бюро, и думал, что нужны именно такие ребята, как Владик.

Тут надо заметить, что я был наивным и довольно глуповатым существом, потому что, по-видимому, многие вокруг меня что-то о Кулакове знали, а я жил в неведении о его прошлых прегрешениях. А дело-то было простым: Владик, как я узнал много позже, был известен как главарь отъявленных хулиганов, орудовавших в нагорной части города и пользовавшихся дурной славой среди тех, кто с этим хоть как-то сталкивался. Я же ни в чем таком не участвовал, с хулиганами не пересекался, был по горло занят на станции юннатов и в Драматической студии Дворца Пионеров, старался хорошо учиться, а всё другое оставалось вне моего поля зрения. Я видел только одно: наши главные отличники – Морик Фикс, Юра Коротких, Алик Лазарис – убивались, чтобы оставаться отличниками, и если, например, Морик получал за что-то четверку, то на следующий день в школе появлялась его мама, сообщавшая учителю плачущим голосом, что вчера у них были гости, они помешали Морику выучить урок на отлично, и мама просит зачеркнуть нехорошую отметку и спросить его еще раз.

А Владик Кулаков сидел на последней парте, был неразговорчив и даже угрюм, никуда не лез и нигде не выпячивался, а получал пятерку за пятеркой без всякого видимого желания быть впереди.

Поэтому я вылез в третий раз на собрании со своим предложением о Кулакове, после чего меня самого из списка кандидатов в члены бюро вычеркнули, Кулакова туда не включили, а Борисова стала с тех пор относиться ко мне откровенно плохо. В конечном счете по окончании выпускных экзаменов я узнал, что меня наказали: вписали в аттестат зрелости четверки по литературе, рисованию, астрономии и геометрии, лишив тем самым даже серебряной медали.

А Петр Андреевич пришел к маме, и они долго что-то обсуждали. После этого мама сказала мне опечаленным голосом, что доцент Суворов дает мне денег на поездку в Москву, чтобы я мог поступить на биолого-почвенный факультет МГУ. Экзамены в МГУ и еще в нескольких ведущих вузах страны проводили раньше, чем во всех остальных, поэтому надо было выезжать в Москву немедленно. Пришлось маме позвонить в школу и попросить, чтобы мне выдали аттестат зрелости как можно скорее. Маму соединили с Борисовой, та начала интересоваться, почему мне нужен аттестат, как-то в разговоре возникла тема, что и мама, и я являемся пенсионерами Совета Министров РСФСР и получаем эту пенсию как члены семьи старейшего члена партии коммунистов.

– Почему вы не сказали мне, что ваш муж был членом партии с дореволюционным стажем? Мы бы обязательно дали Валерию медаль, и он мог бы поступать в университет без экзаменов, – заявила директриса.

Позже, в течение многих лет мама не раз вспоминала этот омерзительный разговор, а я впервые получил наглядный урок того, как в жизни подчас решаются важнейшие вопросы, как беспринципные люди ведут себя, сообразуясь с их собственными воззрениями, а не с сутью дела.

Суворов купил мне билет на поезд в Москву, и я отправился в столицу. Мама плакала перед моим отъездом, второй её сын выпархивал из-под её опеки, но я решил, что надо и мне попытать свое счастье.

Учеба в Тимирязевской академии и приобщение к научной работе