Читаем Обычные люди полностью

Месяц спустя поехали в консульство в Рим. Там было формальное, скучное собеседование, и нам сказали, что визы будут через пять рабочих дней. Мы сняли крошечную комнатку в центре. Рим оказался противоположностью Неаполя и ставшей для нас родной Ортиджии. По безупречно чистым улицам прогуливались безупречные престарелые синьоры с безупречными собаками на поводках. Безупречно одетые мужчины и женщины пили эспрессо за крошечными столиками, выставленными на мостовых. Даже деревья, которые не стригли, имели безупречные кроны, словно их с детства приучали расти красиво.

Мира нервно вздохнула во сне, вздрогнула и сползла ниже, но осталась лежать, прижавшись к спинке кресла щекой. Я осторожно поправила ее плед, чтобы не разбудить, и приткнула ей под голову свой плед, чтобы, если сползет на ручку, было не жестко. Наискосок через проход сидела девушка, похожая на Божену, но старше лет на пять. Я рассматривала ее профиль и отупело размышляла, где сейчас настоящая Божена, что с ней сделали люди в сером.

Пассажиры в большинстве своем спали, некоторые смотрели кино на персональных мониторах. Я встала, чтобы размяться, и тут же почувствовала зверский голод. Прошла в хвост самолета — там три стюардессы болтали и смеялись среди тележек для еды и напитков. Я спросила, осталась ли какая-нибудь еда. Одна из них взяла с тележки сверток и с видимым сожалением передала мне. Она собиралась съесть это сама, я знала, что бортпроводникам питания в полет не берут. Стюардессы налили мне сока, и я осторожно, чтобы не разлить, вернулась на место. С холодной пиццей я покончила через минуту — был взят новый рекорд скоростного поедания. Я запихнула мусор в кармашек и пристроилась в кресле, хотела еще подремать, но не смогла.

Достала из-под своего кресла рюкзак, из рюкзака — коробку с бумагой и карандашами. Начала рисовать спящую Миру. Но рисунок не удавался — не получалось выхватить то живое, от чего он шел бы сам собой, что давало бы движение картинке. Я смяла бумагу, скомкала, сунула к мусору в кармашек. Рука замерла над пустым листом. Спиной к зрителю — склонивший ся над письменным столом молодой человек. Математические формулы змеятся над головой. Вокруг на листе разбросаны детали железного конструктора: с одной дыркой, длинные с пятью-шестью, винтики и крепеж. Лампа тускло светит из глубины рисунка.

«Я забыла его лицо», — с ужасом подумала я. Закрыв глаза, попыталась вспомнить, но не выходило — перед глазами вечным двигателем скакала Настя, мелькали родители, бабушка и даже кот, но лицо Вани я восстановить в памяти не могла. Я судорожно достала телефон, включила его и стала проматывать фотогалерею. Океан, серферы, родители, Стиви, Нэнси, Чейз, укромные уголки колледжа, заброшенные здания, фото из машины. Я лихорадочно листала дальше, но поняла, что это было слишком давно, слишком далеко, не промотать. Вышла в основное меню фотогалереи и пролистала вниз годы, в 2018-й. Нью-Йорк, за ним — Сицилия. Начало лета. Фотографий тех нескольких дней было не много, нам вообще было не до фотографий. Вот несколько моих с Настей селфи на фоне Везувия. «На фоне безумия», — говорила Настя. А Ваня везде со спины, никак не посмотрит в камеру. Смазанные фотографии из машины — ничего не разобрать.

Вот он. Смотрит в камеру вполоборота на торговой улице. В руке — клетка с мышами. Еще через десяток кадров улыбается у питьевого фонтанчика в холле больницы. Широкие скулы, серые глаза. Серьезный взгляд. Обитатель физико-математического лицея, эталонный экземпляр. Я промотала еще на несколько лет назад. Вот мы вдвоем сидим на кровати в их комнате и тискаем кота. Кот недоволен, но нам весело. Я выключила телефон. Снова занесла руку над чистым листом.

Он снова сидел за столом, но лицом ко мне, и собирал конструкцию из латинских букв и математических символов. Символы были живые, они вились вверх — чудное растение, похожее на протезированные конечности. Рисунок получился смешной. Молодой человек за столом был обычным человеком и создателем одновременно. И — как две капли воды похожим на Ваню.

Я смотрела на него и понимала, как соскучилась, и одновременно стыдилась того, что давно не писала ему, и обижалась, что он не писал первым. Ах да. У нас была причина не писать друг другу — мы жили на разных сторонах земного шара, и не было никакого шанса, что я вернусь в Петербург или что он вдруг переедет в Сан-Франциско. Наши детские развлечения — фильмы с пиратского сайта, ночные вылазки в старый детский сад, детское шампанское на день рождения, уроки у меня на кухне — забавы, уже казавшиеся простыми, глупыми и неинтересными, поблекшие после ярких приключений на Сицилии и переезда в Сан-Франциско, вернулись сейчас с очарованием, с грустной бедностью и завораживающей простотой. Они казались сокровищами, сокровенными крупицами момента, когда детство закончилось, но взрослая жизнь еще не началась. И я затосковала по тем дням и порадовалась, что вспомнила о них.