Читаем Обсидиановый храм полностью

Констанс опустилась на стул. Эта музыка не мерещилась ей, теперь она понимала, от чего просыпалась по ночам. Она доносилась из подвала – скорее всего, из старой музыкальной комнаты.

Констанс сидела, прислушиваясь, и ее хрупкая невозмутимость разбивалась вдребезги накатившей волной эмоций. Музыка была лирической, душераздирающей, с тонкой, почти эфирной чувственностью. На вкус Констанс, она была непревзойденно, удивительно прекрасна.

Бросив свое занятие, она сняла белые шелковые перчатки и поднялась, держа в одной руке стилет, а в другой – фонарик. Чтобы двигаться максимально бесшумно, она сняла туфли и миновала центральный коридор. Остановившись у двери, Констанс внимательно прислушалась. Удивительно, но она толком не ощущала ничьего присутствия здесь, в подвале: не было ни посторонних запахов, ни движения воздуха, которое показалось бы ей неуместным. Ничто, кроме этой отдаленной музыки, эхом отражавшейся от стен, не возвещало о том, что в подземелья пожаловал гость. Но это точно был не Алоизий – Алоизий не умел играть на клавесине. Да и Констанс почти сразу поняла, что ее краткая надежда на то, что ее опекуну удалось выжить, была самонадеянной глупостью.

При этом Констанс не чувствовала никакого страха перед незваным гостем. Она уже уверилась, что этот человек – кем бы он ни был – действительно ухаживал и соблазнял ее в своей собственной эксцентричной манере. Он совершенно точно не желал причинить ей вред.

Она повернула направо, в сторону музыкальной комнаты, стараясь двигаться так быстро, как только могла, но сохраняя при этом максимальную тишину. Пока она передвигалась по коридору, позволяя фонарю освещать свой путь только на пару шагов вперед, музыка становилась все громче. Констанс миновала полдюжины арок, за каждой из которых располагались огромные комнаты, хранившие одну из многих коллекций Еноха Ленга. Наконец, она остановилась и повернула налево, замерев перед двумя средневековыми гобеленами, отделявшими коридор от очередной каменной комнаты. Звуки доносились оттуда.

Вдруг музыка смолкла.

Забыв об осторожности, Констанс развела гобелены и осветила фонариком темную комнату, водя его лучом из стороны в сторону. Рука, сжимавшая стилет, в любой момент была готова нанести удар.

Никого. В комнате было пусто. Малиновый клавесин, стоящий посреди комнаты, молчал.

Она бросилась к нему, дико вращая лучом фонаря вокруг себя, зондируя каждый темный угол и дверной проем. Но музыкант исчез. Она положила руку на подушку табуретки, и ощутила на ней тепло.

– Кто здесь? – воскликнула Констанс. – Кто это играл?

Ее голос поглотила тишина. Она склонилась к инструменту, сердце ее тяжело и часто билось в груди. Клавесин являлся одним из лучших элементов коллекции, и когда-то принадлежал венгерской графине Елизавете Батори[87], социопатической серийной убийце, которая, согласно легенде, купалась в крови девственниц, чтобы сохранить собственную молодость. Чем именно был покрашен ее клавесин и какую краску покоил под собой его лак, никогда не объяснялось, но у Констанс были свои теории на этот счет.

Она опустилась на сидение, продолжая рассеивать темноту лучом фонаря, и опять заговорила:

– Кем бы вы ни были, прошу вас немедленно раскрыть себя!

Никакого ответа. Пока она ждала ответа, ее пальцы рассеянно блуждали по клавишам. Музыкальная коллекция кабинета диковин Еноха Ленга была для нее одной из самых занимательных, хотя сам по себе Ленг не интересовался музыкой и тем, какого качества звук может воспроизвести тот или иной инструмент. Но каждый находившийся здесь экспонат был, так или иначе, связан с проявлениями насильственной жестокости и с убийствами. Например, скрипка Страдивари, хранящаяся в стеклянном футляре на дальней стене, принадлежала Габриэлю Антониони, печально известному убийце Сиены, который в 1790-х годах перерезал своим жертвам горло, а потом пел им серенады, пока те умирали. Рядом покоилась серебряная труба, покрытая царапинами и вмятинами, которая использовалась маршалом войск Ричарда III в битве при Босворте[88].

Глаза Констанс обратились к пюпитру клавесина. На нем стояли рукописные ноты – партитура неизвестного композитора. Не сдержав любопытства, Констанс занесла руки над клавишами и сыграла легкое арпеджио[89]. Насколько она знала, на этом инструменте никто не играл вот уже много лет. И все же, когда ее пальцы скользнули по клавишам, она обнаружила, что ноты звучат удивительно чисто, а струны не дребезжат.

Констанс обратила свое внимание на музыку. Это оказалось переложение концерта для фортепиано с оркестром, адаптированное для соло на клавесине. В верхней части первой страницы она вдруг заметила строку посвящения, которая была написана той же рукой, что послание в книге стихов. Эта надпись заставила ее ахнуть: «ДЛЯ КОНСТАНС ГРИН».

Лишь теперь она поняла, что почерк был ей знаком.