Читаем Обрученные грозой полностью

Но он не двигался. Еще какое-то время он молчал, а потом сказал ровным голосом:

— Вот, значит, как…

И задумчиво добавил:

— Впрочем, я должен был догадаться.

Докки, которая никак не осмеливалась на него посмотреть — ей было стыдно и неловко, вспомнила, как он оскорбил ее перед этим злосчастным поцелуем, и вновь разозлилась. Она вскинула голову и наткнулась на его взгляд. Гнев и насмешка в его глазах растаяли вместе со льдом. Теперь они напоминали прозрачное озеро, мерцающее на глубине еле уловимыми бликами. Докки прерывисто вздохнула, чувствуя, как этот спокойный, проникновенный взор переворачивает ее душу.

— Ежели вы опять намекаете на мою безнравственность, то теперь, после того, как вы… — и запнулась, подбирая слово, — …вы схватили меня, можете со всем основанием объявить меня легкомысленной и падкой на мужчин.

— Приношу свои извинения, madame la baronne, — подчеркнуто вежливо сказал он.

Она вздрогнула. Извиняется за поцелуй?! О, Боже! Это было гораздо хуже и намного оскорбительнее его заявлений о ее безнравственности.

«Этот поцелуй для него ничего не значил! Он смеялся надо мной или проверял меня, — ужаснулась Докки. — А я, глупая, растаяла…»

Она не намеревалась принимать его извинения. Надменно отвернув голову и подобрав поводья смирно стоявшей Дольки, Докки всем видом показала, что не желает более его слушать.

— Не за… м-м… свою горячность, — продолжал Палевский, словно догадываясь, о чем она думает. — За намеренно несправедливые и недостойные слова в ваш адрес. Я глубоко сожалею, что произнес их.

Ей сразу стало легче. Он хотя бы осознал, как был неправ, когда… Вдруг до нее дошло, что он сказал.

— Намеренно несправедливые? — тихо уточнила она.

— Намеренно. Я ревновал, хотя мне не стоило этого делать. Ведь у Швайгена нет никаких шансов? — полувопросительно-полуутвердительно добавил он.

— Ревновал?! — ахнула Докки, поймав себя на том, что, как попугай, повторяет его слова.

— Можете представить — ревновал, — ухмыльнулся он, и ей совсем не понравилась эта его ухмылка, с которой он то ли смеялся над собой, то ли готовил для нее очередную каверзу.

— Ведь я и предположить не мог, что моя дама, с которой мы расстались только на рассвете, будет столь ласково принимать знаки внимания другого мужчины.

«И поделом тебе», — подумала Докки.

Она очень сочувствовала Швайгену, но сейчас даже была рада, что Палевский застал их вдвоем. Если у генерала немножко поубавится самомнения, это определенно пойдет ему на пользу.

— Я не ваша дама! — возразила она.

— Этой ночью были моей, — ласково напомнил он. — И надеюсь, впереди у нас еще много ночей…

— Вы совершенно невозможны! — двусмысленность его слов заставила ее вспыхнуть.

— Очень возможен! — будто ненароком он подъехал к ней ближе. — Еще как возможен! И вы узнаете это, как только представится случай.

Докки попятила кобылу назад и вдруг сообразила, что за их разговором и объятиями наблюдал по меньшей мере с десяток зрителей. «Афанасьич!» — в панике охнула она и, круто развернувшись, посмотрела на дорогу. Но дороги не было видно за деревьями. Оказывается, они заехали в рощу дальше, чем она предполагала.

— Неужели вы могли подумать, что я осмелюсь поцеловать вас на глазах у своих офицеров? — опять этот насмешливый тон.

Она поджала губы, ничуть не сомневаясь, что он может осмелиться на что угодно, не считаясь ни с какими условностями.

«Если бы он действительно считал, что барон сделал мне предложение, а я его приняла, то поцелуй на виду был бы лучшим способом отвратить от меня Швайгена и заставить разорвать со мной все отношения, — невольно подумала Докки. — Мало того, для самолюбия самого Палевского эти объятия при всех были бы лучшим доказательством победы над Ледяной Баронессой. Но только в том случае, если он неблагородный человек. А что он за человек? Вот сейчас он нарочно меня оскорбил, довел почти до бешенства, потом признался в содеянном и извинился. При этом — незаметно для меня самой — заехал за деревья, чтобы никто не видел, как он меня целует. А я… я так не отчитала его за дерзость — за оскорбительные слова, за поцелуй… До чего же я слабохарактерная! Все от всех терплю, все всем прощаю», — Докки расстроилась при мысли, что уже простила Палевскому его гадкое поведение, хотя он даже не поинтересовался, приняла ли она его извинения.

«Видимо, ему и не нужно спрашивать — он и так все видит, поскольку читает меня, как раскрытую книгу, — была вынуждена признать она. — Я же не понимаю его и никогда, видимо, не пойму. Его мысли, мотивы его поступков для меня являются полной загадкой: он то говорит дерзости и двусмысленности, то заботится о моей репутации, ревнует и насмехается надо мной, ухаживает и отталкивает…»

Тем временем Палевский подтолкнул своего коня по направлению к ней, но Докки была начеку.

— Нам пора возвращаться, — быстро сказала она, вновь пятясь от него.

— Как прикажете, madame la baronne, — неожиданно покорно согласился он, хотя выражение его глаз говорило совсем о другом. — Исключительно по вашему настоянию. Я же вовсе не хочу с вами расставаться.