Читаем Обрученные грозой полностью

Это стало превращаться в дурную привычку, но ночью Докки опять сидела с Афанасьичем на кухне и пила «холодненькую». Вернее, пил ее Афанасьич, а она ограничилась смесью из нескольких капель водки, воды и сока, которую, переживая по поводу испорченного «чистого продукта», намешал ей слуга.

Докки не рассказывала Афанасьичу о ссоре с кузиной, но он уже — как и все слуги, от которых было трудно скрыть происходящее в доме, — об этом знал.

— Злыдни, приживалки и нахлебницы, — говорил Афанасьич, — притянули вас в этот окаянный городишко, а теперь недовольны: то им не так, то им не сяк. Из-за чего сыр-бор?

— Да все то же, — сказала она. — Мари теперь беспокоится о моей репутации.

— Пусть о своей печется, — вынес вердикт слуга. — Сама вас сюда потянула — все к армейцам стремилась попасть, дочку свою непутевую пристроить, а теперь еще и недовольна. Что это она так взволновалась? Опять за генерала?

— Да, хотя мы с ним друг другу даже не нравимся. Она просто волнуется, что могут пойти разговоры, — ответила Докки, подумав, как Афанасьич все помнит, обо всем догадывается и делает верные выводы.

— На пустом месте разговоры не поведутся, — философски заметил Афанасьич. — Дымок-то, видать, заприметили. А уж в какую сторону его понесет — тут бабы сами такого наворотят, что после только диву даешься. Каков из себя-то генерал? Я что-то запамятовал.

«Запамятовал ты, как же!» — усмехнулась про себя Докки, покосившись на слугу, который сидел с лукаво-простодушным выражением лица.

— Генерал как генерал, — она нарочито безразлично повела плечами. — Герой, потому все девицы по нему с ума сходят. А по мне — так ничего особенного.

— Ну, коли ничего особого, тогда хлопнем, — Афанасьич поднял свой стакан. — Оп-оп!

Он залпом выпил, крякнул, закусил соленым огурцом, ухмыльнулся в усы, наблюдая, как Докки маленькими глотками пьет свою бурду, и сказал:

— Раз этот генерал нам не подходит, пора сниматься в Залужное.

— После бала, — твердо ответила Докки.

«Когда я всем покажу, что мне нет никакого дела до сплетен и до „завидных женихов“ в лице графа Палевского. И когда он увидит, что мои толщи льда растопить невозможно. Разумеется, если захочет в этом убедиться».

Докки считала, что до бала не увидит графа, вовсе не была уверена, что он появится и там, но была решительно настроена блистать на вечере во всей красе, насколько позволит ее внешность, изысканная прическа и новое платье. Эти дни она старалась как можно меньше общаться с родственницами, а также с семейством Жадовых, с которым Мари, Алекса и их дочери почти не расставались. Ламбург, к вящей радости Докки, был занят какими-то служебными делами.

Она навестила госпожу Головину, поужинала у Катрин Кедриной и нанесла несколько визитов, нигде не встретив Палевского. Как ей сообщили, он уехал то ли в Лиду, то ли в Луцк, то ли еще куда — принимать полк или делать инспекцию какой-то воинской части.

Нельзя было сказать, что Докки радовалась его отсутствию: напротив, она отчаянно хотела его видеть, несмотря на ссору, свое в нем разочарование и решение выкинуть его из головы и из сердца. Против воли (хотя и знала, что Палевского нет в городе) она высматривала его на улицах, замирая от волнения, ждала его появления в гостях, вздрагивала при виде офицеров в генеральских мундирах, продумала и отрепетировала в уме все возможные и невозможные реплики, какие только можно было изобрести на случай очередной с ним беседы. Мысль о том, что эта беседа могла и не состояться, приходила ей в голову, но Докки все же посчитала необходимым быть во всеоружии.

Перед балом она поехала к портнихе за платьем и на обратной дороге вдруг увидела Палевского: он ехал по улице верхом в сопровождении адъютантов. От неожиданности Докки попыталась спрятаться за зонтиком, заметив, как при взгляде на нее улыбка тронула уголки его губ. Он приветственно склонил голову и прикоснулся рукой к шляпе, она сдержанно кивнула в ответ, чувствуя, как ее обдает жаром, и страстно надеясь, что он подъедет к ней, но, увы, Палевский, не задерживаясь, проследовал своим путем. Докки вернулась домой в полном смятении и долго металась по своей спальне: ходила из угла в угол, садилась, ложилась, опять вставала и ходила, все вспоминая свет его глаз и эту улыбку уголками рта, от которой у нее до сих пор все дрожало внутри и слабели ноги.

«Это невыносимо, — думала она. — Это совершенно невыносимо — его видеть». Было невыносимо не только его видеть, но и постоянно о нем вспоминать и не спать ночами из-за мыслей о нем. Ей казалось ужасной ошибкой дожидаться бала, который недавно представлялся ей таким важным, даже решающим. Теперь она не понимала, что должно на нем решиться, что она хочет себе доказать и нужно ли ей вообще это себе доказывать. Она то представляла, как на бале Палевский уделяет ей все свое внимание, то перед ее глазами вдруг возникали ужасающие сцены, как он не замечает ее и усиленно ухаживает за другими женщинами, а она одиноко стоит у стены в новом, ненужном ей платье.